Глеб Кащеев

Боги, которые играют в игры

Недоуменцы

— Прохоров, с вещами на выход, — крикнул лейтенант, проходя мимо двери.

— Блин, что еще? — выскакиваю следом

— Опять «Недоуменцы». Шесть трупов. Эксперты уже выехали, — кричит он, быстрым шагом идя к выходу.

— Ох, елки палки. И опять у нас.

Это уже третий случай за месяц. Говорят, что раньше тоже были, но куда реже, и трупов было каждый раз меньше. А теперь зачастили. Я уже знал, что увижу на месте преступления. Хоть рвотный пакетик заранее готовь. Растерзанные на куски тела, причем, растерзанные так, что не сразу и поймешь, где, чей кусок лежит. В прошлый раз только по генетическому анализу и опознали.

И опять, наверняка, никаких свидетелей. Хотя в позапрошлый раз двоих выживших даже нашли — отец с сыном так обнявшись, посреди всей этой кровищи и лежали — нетронутые. Только толку с них было — как с козла молока. Помнит, что открылась дверь, потом, говорит, взрыв, и сознание потерял. Только при нас и очнулся. В комнате, говорит, семья целая была — незадолго до этого зашли. То ли врет, то ли совсем контузило. В комнате мы даже останков не нашли — не было там никого.

После этого случая лейтенант у нас в отделении и появился. Фээсбешник. Думал, они себе все дело возьмут, а этот говорит, мол, не фиг. Ты первых свидетелей за сорок лет нашел, тебе и карты в руки. Удачливый ты, говорит, Прохоров. Так что теперь на все связанное с Недоуменцами мы так вдвоем и ездим.

У меня уже и работы иной, кроме этих Недоуменцев не осталось, а значит и приработка. Нет, я взяток не беру, в отличие, скажем, от большинства в нашем отделении. Вор должен сидеть в тюрьме, преступник должен понести наказание. Это железно. И никакими деньгами у меня преступника не отмажешь. Но от вознаграждения за то, что сволочь какую нашел и наказал — никогда не отказываюсь. Вон полгода назад у одного бизнесмена дочь изнасиловать пытались. «Найди», — говорит мне: «но сначала мне скажи кто». Нашел. И, прежде чем за решетку закрыть, позвонил по указанному телефону. Оба сами приползли, избитые в мясо. Один аж без глаза. По собственному признанию написали. А потом бизнесмен конвертик принес. Насильников закрыли, а я заработал. Все довольны. Я считаю — в таком случае я вполне честный мент. И тут вдруг эти Недоуменцы.

Никто собственно и не знает, откуда слово взялось. Говорят, еще с пятидесятых, или с сороковых годов их так кто-то из чекистов назвал. То ли недоумки, то ли недоуменные чем-то. А первый случай-то еще при немцах был. Вот этих сволочей кто-то из чекистов Недоуменцами и обозвал. Так, говорят, и повелось. По слухам, даже они сами себя уже так называть стали. Понравилось, дескать, название это. Психи, одним словом.

Я как про них узнал, так даже спать плохо стал. Не ожидал, что такое в наши дни возможно: секта, на счету которой трупов, поди, уже с полсотни, а о них никто ничего, кроме названия, и не знает. Раньше было просто — ну вор, ну бандит. Фигуры понятные и, главное, при встрече, даже если случиться в темном переулке, обоим ясно: я — власть. За моей спиной не пустое пространство, а сотни других ментов, которые горло за своего перегрызут — только тронь. Моя корочка, даже когда я в штатском — такие чудеса с людьми творит — это что-то. Потому, как встанешь против меня — значит идешь против всей системы, которая перемелет любого как козявку — только под колеса попади.

У Недоуменцев же, никакого понимания нет. Люди не от мира сего. Устраивают человеческие жертвоприношения так, словно специально власти пощечину дают. Первый раз, когда я с ними столкнулся, например — это же надо, в приемной префекта ад устроить. Хорошо, самого его не было на работе. Камеры показали, как двое входят в здание — и все, конец записи. А внутри уже кровавый ад. Причем, всех опознали — этих двоих среди трупов не было. По фото и их опознали — по сути никто и звать никак. Какой-то мэ-нэ-эс с женой. Детей нет. Характеристики из его института ровные, что значит никакие. Не привлекались, ни в чем замечены ранее не были. Даже штрафов нет никаких. Жили, говорят впроголодь — что и понятно, от сытой жизни ни в секту, ни к террористам не пойдешь. И, с тех пор, оба как исчезли — в розыске федеральном уже три месяца, а толку ноль. В квартире не появлялись, у родственников тоже, на вокзалах и аэропортах не светились, мобильники выключены.

А самое главное — совершенно непонятно орудие убийства. Медики говорят, что раны нанесены практически одновременно и сразу, причем, разрезов-то нет — просто кто-то очень быстро разорвал человека на куски. И ладно одного — до десятка трупов за раз доходило. Логично, что это может быть только взрыв. И свидетели подтверждают. Вот только взрывотехники руками разводят. Не было, говорят, тут взрыва. Комната, из которой взрыв типа вырвался — цела-целехонька, следов взрыва снаружи, где кровавое месиво, тоже никаких. Даже обои не повреждены. Летёха фээсбешник мне что-то говорил про берсеркеров — типа у викингов были такие люди, что в транс входили, да в бою людей голыми руками разрывали. Врет, поди, да и откуда викинги в центре Москвы?

Ранее Недуоменцы все больше в деревнях хозяйничали. Там и трупов то почти не было, поэтому нельзя понять реальные масштабы. Местные не всегда и ментов то вызывали, а наши, в свою очередь, при советской то власти, предпочитали замять. Ну нашли мужика, на части разорванного, в доме, а жена пропала, или там сосед. Так, значит, медведь подрал или волк… Я вот в медведя в городе охотнее поверю — он так разорвать может, нежели в берсеркера какого-то.

На этот раз Недоуменцы нагрянули в риэлторскую контору. Я как вошел, так сразу чуть, поскользнувшись, в кровь не бухнулся. А мы же еще до помещения с трупами и не дошли — кровища уже по всему офису растеклась. Я особо старался не глядеть дальше. Да и зачем — там, где фээсбешные эксперты прошли мне делать нечего. Уцелевших нет. Картина опять типичная. Комната с открытой дверью, внутри никого и никаких следов взрыва или насилия, а перед комнатой кровавый ад. На сей раз трое, но метко — директор, главбух и какой-то из главных менеджеров.

Есть и свидетель — заикающийся охранник. Он первый трупы увидел, он же ментов и вызвал. Заикаться он только сегодня стал. Сидит весь бледный, руки трясутся, зуб на зуб не попадает. Я сержанта поймал, послал в ларек ближайший за водочкой. Этого свидетеля трезвым допрашивать нельзя.

Два каких-то эксперта уже видеозапись просматривают у подъезда. Подхожу к ним. Косятся, но на вопросы отвечают. Есть запись — четверо входят в подъезд. Мужчина, женщина и два ребенка, по виду лет десять и семь — два мальчика. Больше, говорят, на видео не появлялись — то есть из здания не выходили до самого убийства. Дальше, как обычно, камеры отключились на фиг. Экспертам я вслух не сказал, но отметил, что мужчина перед тем как зайти, что-то в урну кинул.

С ума сойти — с детьми пришли. Это что же — они детей учат людей кромсать? Совсем психи.

Иду на улицу, надеваю перчатки и лезу в урну. Так и есть — сверху лежит совсем свеженькая скомканная бумажка. Под ней уже слякоть вчерашняя. Оказывается, это распечатка компьютерной карты. С номером дома отмеченным, где, значит, урна и стоит. То есть дали людям адресок, они в компьютере нашли быстро, распечатали и пошли людей на кусочки рвать.

Раз дело компьютерное, придется листочек летёхе показать. Он у нас спец, клавиши топтать.

Лейтенант оживился весь, аж глазки заблестели. Мало что слюну не пустил. Сейчас, говорит, мы их мигом вычислим — на бумажке даже время отпечатано, когда они на принтер листок отправили.

Позвонил куда-то. Через минут десять говорит, что все — есть у него их айпи. Ну и что, говорю, мне с твоего айпи? Оказалось, это адрес такой. Семеновская десять, квартира пятьдесят два. Едем туда, но и так все ясно, сценарий обычный уже. Хозяев нет и можно зуб в залог дать — уже и не будет никогда.

Навел справки, выяснилось, что семья в нищете прозябала. Хату за долги описали, детей органы опеки начали оформлять в детский дом, так как условий для их содержания у родителей типа нет. Хотя странно — еды в доме нет, из одежды только тряпье, а комп стоит. Старенький. Словно из прошлой жизни остался. С детьми органы опеки, наверное, перебрали. И вот результат — три трупа и вся семья в бегах. Подали их, конечно, всех в федеральный розыск. Я уж думал, толку опять не будет, однако ж, ошибся.

Домой прихожу, по привычке ящик почтовый проверяю, а там глядь — неожиданно письмо. На конверте красный штемпель стоит и полоска красная какая-то мерзкая. Приношу домой, распечатываю — жена то через плечо подглядывает. А там бред какой-то написан. Квартира то у меня ипотечная — на двадцать пять лет оформили. Вся моя зарплата на нее, считай и уходит — жили на подарки мои, про которые я уже говорил, да жене изредка денежка какая-то перепадала за переводы. А тут в письме как гром среди ясного неба — в связи, дескать, с изменением цены вашей квартиры, ее стоимость не перекрывает величины кредита, и предлагаем вам заплатить разницу в течение пяти дней. И сумма с шестью нулями. Это, значит, за мою двушку. Мы, когда из Одоева переезжали в Москву, старую квартиру продали, ипотеку взяли и двушку купили. Детей-то уже двое было.

Жена, как бумажку прочла, запричитала вся. Я ей сказал, чтобы успокоилась. Позвоним в банк, все решим. Не звери же они, в конце концов. К начальству схожу — может, пособит чем. МВД контора сильная, своих не бросает в беде.

Ошибся я, значит, по всем пунктам. В банке мне какой-то офисный прыщ вежливо, но твердо объяснил, что, либо я за 5 дней вношу необходимые деньги, либо приставы описывают квартиру за долги, и все те же деньги я, все равно, остаюсь банку должен. Времени там мало дают, потому, что, дескать, письмо уже повторное. В первом, значит, срок больше был.

К начальству пошел, так мне подпол наш жестко поставил. Ты, значит, буржуй. Некоторые тут в общаге прозябают, а у него жемчуг мелкий и двушка слишком много денег требует. Вот откололся от коллектива, на неизвестно откуда взявшиеся нетрудовые, вот сам, теперь, и вертись. Я от него вернулся как пыльным мешком стукнутый. Вот тебе и сила, вот тебе и власть. Оказалось, на поверку то я для какого-то плешивого банка все равно, что вошь подзаборная. Раздавит играючи и не заметит. И корочка моя не спасет.

Начал друзьям звонить. Всех — вплоть до однокашников вспомнил. Все как о деньгах услышат, сразу твердить начинают «кризис, кризис, старина» и в кусты. Только один, Витька рыжий — он в газете какой-то работает, договорился встретиться, поговорить.

А тут вдруг мне еще звоночек. Связался со мной хозяин кафе неподалеку. Увидел, говорит, бумажку новую, про тех, кто в розыске. Знаю, там одного, вчера у меня был, сидел весь вечер, ждал кого-то. Я сразу смекнул, что он про одного из недоуменцев вчерашних говорит. Сорвался, поехал. Не зря съездил. Официант на фото отца семейства пальцем тыкнул и сказал, что вчера вот он конкретно сидел часа два, кофе глушил. Мелочью еще расплачивался, как будто с паперти. И выглядел как бомж. Потом к нему на встречу тип пришел, элегантный такой, весь в черном, но не скинхед какой, нет. Пальто дорогое, шапочка такая необычная, с узором серебром. Вроде как тюбетейка, но не совсем. Высокий, тощий. Поговорили они, потом высокий встал и ушел, а этот бомж чего-то на бумажке нашкрябал и тоже свалил.

Вот, значит, как ему адрес передали. Это уже зацепка. Ибо тип в тюбетейке явно из руководства. И нерусский, к тому же. Эдак я на какую-нибудь алькаиду еще выйду… Напарника своего, фээсбешника, я, пока в детали посвящать не стал. Вот доведу дело до конца, сдам главаря своим, глядишь, и премию подкинут. Может, за его голову награда объявлена. У меня теперь внезапно вопрос денег на первое место вышел.

На следующее утро я пошел с Витьком встречаться. Сели в кафе, сначала то, да сё, как жизнь, сколько лет и так далее. А потом я с плеча рубанул — говорю, ты прямо скажи — сможешь помочь? Он и отвечает, что, дескать, деньгами не поможет, но на банк воздействовать и по-иному можно. Ему как раз статью про зверства банков заказали, и он пишет про обиженных учителей и других госслужащих. А у меня случай, по его словам, яркий. Обычный милиционер, семья, дети еще в школу ходят. И государство не защитило, и банк обидел по самое не балуй. Это, говорит, ударная статья будет. Во все информеры пойдет. Банку на тебя насрать, но ему такой антипиар на фиг не нужен, так что ему уже дешевле выйдет тебе отсрочку дать, нежели в лобовую идти и выселять из квартиры. Поверил я ему, рассказал все как есть. Другой помощи-то неоткуда взять.

Выхожу из кафе и тут как громом ударило — вижу на другой стороне улицы хлыща в темном пальто и в тюбетейке, серебром шитой. Так точно его тот бармен описал, что я сразу понял — он. Пристроился вслед, иду, не отсвечиваю. Благо не в форме — на встречу с Витьком в штатском пришел. Дошли мы до стройки какой-то заброшенной. Тип в пальто в дырку в заборе то и нырнул. Мне, с одной стороны, стремно туда одному ломиться — а с другой, взялся за гуж…

Протиснулся вслед. Прислушался — слышу, гулкие шаги по лестнице вверху. Пистолет достал, на всякий, и вверх тихо пошел. Так до самой крыши добрался. Вышел — никого. Уже уходить собирался, тут окликнул кто-то. Смотрю, на соседней крыше стоит тот тощий в пальто. Между нами пропасть, метров десять шириной. Мне что б до него добраться, надо вниз до первого этажа переть, а потом наверх столько же. А у него только с крыши три пожарных лестницы, да еще само здание не маленькое — по нему полдня бегать в прятки можно. Обыграл он меня, короче. Я на него пистолет наставил, говорю, чтобы стоял, не двигался. А он ржет. Фиг, говорит, ты в меня попадешь из макарыча, да с такого расстояния. И то верно — он почти весь за трубой стоит, одна голова высовывается.

«Ты зачем меня искал», — спрашивает. Ладно, допрос и так вести можно. Ты, говорю, про недоуменцев слыхал? Тот кивает и лыбится. Ты же вчера адресок этим убийцам дал? Тот сначала непонимающую рожу состроил, а потом говорит, дескать, вся я шиворот навыворот понял. Адресок он дал нуждающимся людям, которые на краю. Им только шаг осталось сделать, чтобы за край перейти, да в Лете оказаться. Он и помог. А что при этом кто-то умер, так те, дескать, заслужили и сами того хотели. Ну, ей богу псих. Ты, говорю, про рай для террористов своих говоришь? Нет, отвечает, рай после смерти бывает. А Лето — при жизни. Оттуда даже весточку прислать можно. Видит, что я молчу и слушаю, и давай рассказывать. Дескать, в первый раз, два друга от фашистов так спаслись. Один нашел комнату, и дверь в лето открыл. А второй испугался с ним идти. А как дверь закрылась, так все фашисты в фарш порублены оказались. Этот друг первым про комнату и рассказал. Комната эта, говорит, каждый раз в новом месте появляется. Кто-то ее чувствует, а кому-то подсказать надо. Как в комнате оказался, так рецепт простой, наклеить на дверь закрытую бумажные ленты, или скотч белый крест-накрест, и выбить дверь что есть силы. Тогда дверь откроется сразу в две стороны. Изнутри комнаты — в лето. И каждый, кто, как искренне в душе своей считает, лета достоин, туда уйдет. А другая сторона двери откроется на темную сторону. И с другой стороны, у кого совесть нечиста, тот, кто заслуживает ада, туда и отправится, пошинкованным в фарш. А невинные души живы останутся в живых. Это все, говорит, тот второй друг рассказал, после того как дверь в лето еще раз открыл. И инструкцию оставил.

Нет, говорит, дескать, он и его друзья людям про комнату рассказывают, тем, кто на краю или близко. Также он комнату чувствует и может подсказать, где для кого откроется. Вот и ты, говорит, если к краю подойдешь, приходи сюда же на крышу. Я тебе, говорит, тут адресочек напишу. Я аж плюнул с досады. Тут он повернулся и с крыши исчез. Я, конечно, попытался, его внизу перехватить, да лишь зря бегал.

А на следующий день грянуло. Подпол меня к себе вызвал, и статьей Витька в морду тыкал. Однокашник мой там расстарался. МВД с грязью смешал еще круче, чем банк. Тут командир мне и заявляет, что, оказывается, я, недоумок, уже неделю как в органах не работаю, и что сейчас я сижу и пишу задним числом заявление, иначе же хуже будет.

Нечего делать, написал. Вернулся домой, и чудом не запил. Дети и жена удержали. Фээсбешник мой, когда я заступиться его просил, брякнул, что, мол, хорошо, что я журналисту про Недоуменцев не слил, иначе бы он сам меня в бетон закатал. Ну, я ему в ответ ничего про типа в тюбетейке говорить не стал.

А дальше с каждым днем только хуже было. Пришли приставы, описали квартиру. Сказали, что выставят на торги, как новый покупатель найдется, так он нас выселит. Настала зима, денег не стало совсем. Горячую воду отключили. В декабре позвонил мне сержант один, из нашего отделения — я его прикрыл когда-то здорово — сказал, что у них там какая-то проверка растраты выявила, и что подпол все на меня списал, так, что со дня на день меня закрыть могут вообще.

Тут я понял, что совсем труба. Даже голову в петлю думал сунуть, да как про детей подумал — каково им без отца еще будет в такой жизни то, так остановился. Жена начала уговаривать в деревню уехать. Найдем, говорит, дом, заброшенный какой, чай хозяева не появятся вообще. Я дуру — бабу не переубеждаю, не знает она каково в деревне зимой без дров и денег-то. А у самого мысль в голове бьется про деревню и лето.

Вот тут и прозрел я. Понял, о чем тот хлыщ в черном говорил. Вот он край. Дальше некуда. Дальше только петлю. И все Недоуменцы, которых я помнил, уходили в такой же ситуации, как и я сейчас. Кончилась моя жизнь здесь. Дальше либо лето, либо уж пускай в фарш, лишь бы детей отправить туда, где им хорошо будет.

Как подумал я это, так и словно почувствовал, что тянет меня в родное отделение. Сначала не понял к чему это, а потом осознал. Не надо мне на крышу лезть за адресочком. Сам почувствовал. Взял жену и детей и пошел к отделению. Дежурный офигел, конечно, но я ему наврал с три короба, дескать, сдаваться начальству иду, с повинной, а жена свидетель. Только пошел я не вверх, а вниз, к обезьянникам. По пути сержанта встретил знакомого. Жаль его стало, поэтому говорю, ему, что жену его только сейчас видел, с хахалем каким-то шла. Помчался он домой как миленький. И то хорошо.

Зашел я в обезьянник, семью внутрь завел, стал бумажные ленты на решетку клеить. Тут подпол сверху сбежал, кричит что-то, а я клеить закончил, отошел от двери и как-то тут так спокойно стало. А сынок младший, что всю дорогу хныкал, вдруг замолчал и говорит: «Папа, а тут у вас летом пахнет».

— Да, — говорю, — сынок, летом пахнет. Теперь все будет хорошо.

Чувствую — и действительно, свежескошенной травой пахнет. Посмотрел я в глаза подполковника через решетку. И ударил ногой по двери со всего маха…

Игра

Старт

Москва, 2004 год

Глеб шел по подземному переходу между станциями метро «Библиотека им Ленина» и «Арбатская» как вдруг почувствовал легкое головокружение — окружающий мир резко потерял краски, звуки чуть притихли, а перед его глазами, видимые только ему, побежали ярко рубиновые строки:

Внимание.
Объявляется начало Игры.
Приз один. Стандартный. Количество игроков 9 — стандартное.
Координаты местонахождения метки приза, на сей раз, разбиты на 4 части, содержащие в себе отдельно: данные о градусах широты и долготы и о минутах широты и долготы.
Время для сверки местоположения участников игры — ежедневно в полночь по московскому времени.

Внимание
Изменение в правилах: вводится один полу-игрок, который не участвует в поисках приза, но обладает дополнительной информацией о всех игроках. Его координаты не сообщаются в полночь как координаты остальных девяти игроков.

Начальные стартовые позиции игроков

Игрок 1 — Ресторан «У Палыча», ул. Нежинская д 13…

Далее перед глазами прошли еще восемь московских адресов, среди которых последними появились координаты самого Глеба: «подземный переход между станциями метро Библиотека им Ленина и Арбатская». Значит в этот раз он под девятым номером. Мысленно вознеся хвалу всем известным богам за то, что сегодня он из-за пробок решил воспользоваться метро и отказался от машины, и не успел еще доехать до дома, и, следовательно, домашний адрес не засвечен остальным игрокам, он быстро пошел к эскалатору, стараясь быстрее убраться с объявленного всем места. Остальные координаты игроков вызывали скорее раздражение уровнем соперников, нежели давали какую-либо пищу для анализа. Чего стоили, например, адреса одного из подразделений ОМОНа и всем известный адрес уважаемого заведения на Лубянке. Или, например, адрес телестудии Останкино… Но раздражение пришлось отложить на потом — текст, видимый только ему, тем не менее, продолжался:

Данные по четырем частям координат приза.
 — Вы, как можно скорее, купите билет лотереи Русское лото. Последние три цифры номера билета у всех девяти игроков означают номера депозитных ячеек в центральном отделении банка United Bank of Switzerland. В одной из этих ячеек находится первое число. Остальные пусты.
 — На вершине горы Дхаулагири-I имеющей координаты 28o42» с. ш. 83o30» в. д. на высоте 8167 метров установлена мачта высотой 1.5 м. Отвинтив ее верхнюю часть, вы найдете контейнер со вторым числом.
 — Третья часть координат в двоичном виде содержится в разрабатываемой новой версии пакета программ Microsoft Office в файле Dlgsetp. dll после последовательности 000111000111001100110011010101000000000 (следующие 7 разрядов — третье число координат)
 — Четвертое число знает министр обороны США. Он только что получил эту информацию и не знает, что означает это число, но хорошо его запомнит и отметит

Информацию о полуигроке можно получить в квартире номер 136 жилого комплекса Алые Паруса на южной стене самой большой комнаты.

С данного момента игра считается запущенной

Стоя на эскалаторе, Глеб быстро достал КПК и записал туда только что полученную информацию, затем, сойдя со ступенек подошел к одному из продавцов лотерейных билетов, которые сидели почти в каждом переходе в метро и купил билет «русского лото». Достав из кармана свою визитку, он записал на ней последние три цифры номера билета — 338. Затем справа он дописал цифры 23—32, превратив, таким образом, эту запись в подобие телефонного номера. Визитку он спрятал между страниц паспорта, а билет разорвал на мелкие кусочки и отправил его в ближайшую урну, после чего быстро пошел к выходу в город.

В то же время, в одном из небольших ресторанов на окраине Москвы сидела шумная и уже изрядно выпившая компания коротко стриженых парней в классических, для этого сорта людей, темных пиджаках и кожаных куртках. Они были практически единственными посетителями этого ресторанчика, так как производимый ими шум давно распугал несколько пар пытавшихся поужинать в этом заведении. Анекдоты, смачно сдобренные матом, и какие-то истории из жизни вот уже на протяжении часа вызывали громкий гогот всех сидящих за тремя сдвинутыми в ряд столами. Но, если бы кто-то пригляделся к этой компании более внимательно, то мог бы заметить, что один из них, явно занимавший несколько более высокое положение, чем окружающие, внезапно замер, как-то слишком осмысленно для пьяного человека глядя перед собой. Это заметили не сразу, но когда его сосед за столом, опрокинув очередную стопку водки, взглянул на него, то хлопнув друга по плечу, воскликнул:

— Васек, а ты чего завис-то?

Тот, кого назвали Васьком, вздрогнул, пустым взглядом посмотрел на соседа, а затем, достав из кармана авторучку, записал на салфетке странную последовательность нулей и единиц, прибавив к этому еще какие-то неясные английские буквы. Сидящий рядом поперхнулся икрой от такого странного поведения старого друга: —

— Васек. Ты чё? Торкнуло чтоль конкретно?

— Да нет, — наконец пришел в себя друг — нормалек. Просто опять того мента вспомнил. Сразу грустняк пробил.

— Какого мента?

— А я тебе не говорил? Тут один хлопец из ОМОНа со мной поиграть вздумал. Моча ему в голову, что ли ударила — не знаю. Оборзел в конец, решил наехать. Денег хочет.

— Салага что ль какая?

— Лейтенантик… Может поможешь мне, а? Твои-то ребята в любом случае под подозрение не попадут.

— Без вопросов — уберем. Пиши адресок.

— Завтра скажу. И только давай по-быстрому — а то я ему долго мозги дурить не смогу — малый может заметаться…

— Без базара.

И тут же оба собеседника загоготали над анекдотом, рассказанным кем-то, напротив.

Спустя несколько минут Васек опять сделал странную вещь, на которую, впрочем, никто особо не обратил внимания — подозвав молодого парнишку с другого конца стола он сказал ему смотаться к метро и купить билет Русского лото. Парнишка удивился, но возражать не посмел.

Как только он вышел из ресторана, в стоящей напротив ресторана машине с неработающими фарами человек в темной куртке, под которой, как определил бы опытный взгляд, явно скрывались кобура и бронежилет, сказал в рацию — Саш, как ты и говорил, один из них вышел и пошел к метро. Да. Да, берем, когда будет возвращаться. Нет, не похоже…, наверное, шестерка…

Все произошло так, как и предсказывал человек в машине. Когда молодой человек с билетиком русского лото возвращался обратно, его быстро и профессионально скрутили люди в черных масках и запихнули в автобус, стоящий за углом ресторанчика. Молодому человеку, лежащему на полу, для профилактики пару раз пнули тяжелым ботинком по почкам, после чего задушевно спросили: «кто тебя за билетиком-то посылал?» Совсем оторопев от неожиданного вопроса молодой человек пролепетал «Чугун… то есть это… Василий… Петрович…".

— Это тот, который спиной к окну сидит, в пиджаке? — Эээ… да…

— Эээ… да…

— Ну что, доигрался? Спросил офицер, нагнувшись к самому уху Василия.

— Опередил сука… — только и смог он ответить.

Никто из соратников офицера московского ОМОНа Александра Паленова и не обратил внимания, что отнятый у молодого человека в автобусе билет русского лото тот аккуратно спрятал в нагрудный карман.

Ровно в это же время закончились занятия спортивной секции, арендовавшей помещение в школе номер 47. Немногочисленная группа мужчин и девушек, вышедших из здания школы, направилась к метро. Среди них была и невысокая девушка приблизительно двадцати пяти лет, которую окружающие ее молодые люди называли Дарьей. Возле станции она отделилась от основной группы и, попрощавшись с друзьями, пошла по небольшой и темной аллее, предварительно купив у лотка с надписью «Лотереи» билетик лото и журнал Geo в соседнем киоске, где, по счастливой случайности, публиковалась информация о самых высоких вершинах мира и истории их покорения. Внимательный наблюдатель мог бы отметить, что за этой группой от самой школы, на некотором удалении шли двое милиционеров. Если бы этот наблюдатель еще и разбирался бы в знаках отличия, то он бы поправился, что это не обычная милиция, а ОМОН. Впрочем, именно такой разбирающийся человек присутствовал неподалеку от этого места, среди деревьев, стоящих вдоль аллеи. Честно говоря, его трудно было назвать именно случайным наблюдателем, так как он следовал за той же группой людей, что и двое омоновцев от самой школы. Специалистом по наружному наблюдению он был гораздо более высокого класса, чем двое милиционеров и прекрасно видел, что девушка давно обнаружила за собой хвост, и сейчас проверяет свою догадку, пытаясь оторваться, ускоряя шаг и неожиданно выбирая самые немноголюдные тропинки. Милиционеры, также поспешив и ускорив шаг, догнали ее приблизительно на середине безлюдной аллеи. Окликнув девушку, они, как и следовало ожидать, попросили у нее документы. Пока один из них, обладатель шикарных рыжих усов, тщательно перелистывал паспорт, второй совершенно наглым образом, плотоядно улыбаясь, рассматривал ее спортивную фигуру. Затянувшаяся пауза была прервана фразой усатого, насладившегося созерцанием записей в паспорте

— Пройдемте-ка в отделение, Дарья Михайловна.

— А в чем дело? — испуг девушки выглядел вполне натурально.

— Там и узнаете, пройдемте, — отозвался второй и потянулся чтобы схватить ее за руку. В этот момент некоторые факты явно уложились в ее голове в единую картину, и она быстрым кошачьим движением отклонилась от руки омоновца. Он еще удивленно продолжал тянуться, нагибаясь вперед, когда она перехватила его руку неожиданно сильными пальцами и, резко повернувшись, выбросила ногу назад снизу-вверх. Удар пришелся усатому ровно в то место где горло переходит в подбородок. С легким хрустом его подбросило вверх и назад. Его напарник в это время попытался выдернуть руку из захвата Дарьи, и как ни странно это ему почти удалось — рука неожиданно легко пошла назад, потом как-то болезненно заломилась, и он был вынужден упасть на спину, чтобы не сломать себе кисть. В следующий момент нога девушки врезалась ему снизу в нос, ломая хрящи и вдавливая их в мозг.

Если бы двое бывших омоновцев были чуть поопытнее, например как тот неслучайный наблюдатель, заснявший всю сцену на видео, и уже выяснивший к этому времени, что Дарья Михайловна Фродинская вела в спортивном зале той самой школы секцию восточных единоборств, а точнее стиля у-шу «Вин Чун», причем, преподавала она не новичкам, а людям имевшим свои группы, что говорило о том, что по уровню мастерства она стояла достаточно высоко в иерархии знатоков У-шу в Москве, то, наверное, они бы вели себя по-другому, и, вероятно, остались бы живы. Забрав из рук еще дергающегося трупа свой паспорт, Дарья тщательно и довольно хладнокровно для столь молодой девушки обыскала все карманы убитых. Ее не заинтересовали ни деньги, ни документы — она искала билет Русского лото, видимо посчитав, что один из милиционеров был тем самым игроком омоновцем, чьи координаты она получила час назад. Не найдя билет, она чертыхнулась. Затем, забрав у убитых пистолеты и запасные обоймы к ним, быстро скрылась между деревьев. Незамеченный наблюдатель бесшумно последовал за ней.

К счастью или к сожалению, большинство начальных адресов игроков было достаточно абстрактными или указывали на места где обычно присутствовало очень много людей. Это то и помешало подозрительно молодому для своего звания майору ФСБ отправить подобных наблюдателей ко всем игрокам.

В этот момент он сидел за большим старомодным дубовым письменным столом и раскладывал на нем 8 карточек, на которых были написаны пока очень скупые данные об остальных игроках. Однозначно пока он сумел идентифицировать только сотрудника ОМОНа и арестованного им и выбывшего из игры на длительное время мелкого криминального авторитета. Новый доклад, который он получил только что, дал ему имя третьего игрока — Дарьи Фродинской.

С остальными кандидатами были проблемы. Разработка адреса крупного частного банка не дала ничего. Как и полагается по закону подлости, в это позднее время там отмечали какой-то корпоративный праздник, и идентифицировать игрока в выходящей из банка толпе не было никакой возможности. Конечно, первым делом он проверил директора банка, но он не подходил по возрасту — тот был старше, чем положено быть игроку на 15 лет. Никто, из выходящих из банка и дошедших до метро, билетами русского лото не заинтересовался. С оставшимися четырьмя карточками было еще хуже. Адрес станции метро не давал ничего, равно как и адрес Кутузовского проспекта между двух домов — человек явно ехал в автомобиле. Студия Останкино в вечерние часы была более чем переполнена, и найти там игрока было невозможно. Четвертый адрес был очень конкретным — номер квартиры дома номер 11 по улице Планетная. Через пятнадцать минут после объявления начала Игры в этой квартире был обнаружен свежий труп. Застреленный, причем, профессионально: двумя пулями — в сердце и голову. По возрасту он вполне подходил под игрока, но какое-то интуитивное чувство, не раз сослужившее майору отличную службу, мешало послать последнюю карточку в мусорное ведро. Он решил подождать полуночи. Возможно, потом информация про остальных четырех игроков значительно пополнится, и первая стадия Игры — сбора информации — будет закончена. После уже начнется наблюдение и постепенное устранение конкурентов. Майор вполне представлял себе всю сложность пути к каждой части координат и не собирался сокращать количество игроков сейчас, до того, как хотя бы один из них достанет часть подсказок.

Оставалась таинственная квартира в Алых Парусах. Она не принадлежала никому, и менеджер из агентства, продающего квартиры в этом комплексе, впоследствии, с удовольствием показал ее сотруднику ФСБ. Вся южная стена самой большой комнаты была тщательно обследована, но никакой информации кроме одинокого зеркала на ней обнаружено не было. Зеркало аккуратно заменили на другое и отправили на экспертизу, которая подтвердила, что оно не является ничем, иным, кроме как простым куском стекла со стандартным покрытием. Отложив эту головоломку на потом, майор установил за квартирой наблюдение и выкупил ее в собственное пользование. Исключительно для того, чтобы остальным игрокам не так просто было в нее попасть.

***

Ольга уже начинала нервничать. Окончание прямого эфира задерживалось, а полночь была уже близко. Если два раза подряд ее засекут в одном и том же месте, то вероятность того, что ее вычислят, будет очень высока. Как только съемка закончилась, она, не снимая грим, стремглав добежала до лифта, несколько раз стукнула по кнопке вызова. Нервно притоптывая ножкой с трудом дождалась момента, когда кабина, наконец, приедет, сдерживая порывы рвануть вниз по лестнице. Спустившись и пробежав фойе, она выскочила на улицу, и, не обращая внимания на начинающийся дождь, побежала к парковке. Через три минуты она встретила полночь, уже несясь в потоке машин по проспекту Мира.

Практически в то же время Дарья, заскочив домой, переодевшись и собрав необходимые вещи в массивный баул вышла на улицу и поймала машину. Доехав до Парка Победы, она вышла из такси и пошла пешком. Пройдя безлюдную полосу лиственниц и сосен в конце парка насквозь, несколько раз оглянувшись, и убедившись, что за ней никто не идет, резко сбежав вниз по склону к Минской улице еще раз поймала машину и поехала в другую часть города. Полночь застала ее, как и многих игроков в этот вечер, в дороге. Она не могла видеть, как наблюдатель, тщательно следовавший за ней по пустынному парку на значительном расстоянии, пытался успеть поймать машину, чтобы поехать за ней, затем, поняв бесполезность своих попыток — где уж молодому человеку спортивного вида соревноваться в скорости подманивания частников с молодой красивой девушкой — разочарованно сплюнул под ноги и пошел обратно через парк…

Борис в это время уже сидел в Спорт-баре на Новом Арбате и, попивая пиво, изучал проспект о высочайших вершинах мира. То, что среди заданий будет нечто подобное экспедиции в Гималаи или на дно океана он предполагал заранее, и именно поэтому туристическое агентство, которое он возглавлял, занималось экстремальным туризмом. Остальные три части координат он решил пока оставить на совести других игроков. Он быстрее всех может собрать экспедицию и взять именно высокогорный приз.

Он и не подозревал, что всего в 15 метрах от него сидел второй игрок. Глеб также вышел из дома для встречи полночи и, по странному стечению обстоятельств, приехал именно в Спорт-бар. В отличие от Бориса, он не был его завсегдатаем и выбрал именно это место из-за его многолюдности. Перед ним на столике также лежали бумаги, но на них, незадачливый посетитель, заглянувший через плечо мог бы с удивлением обнаружить не описание горных маршрутов, а детальные схемы самолетов Боинг 747.

За минуту до наступления полуночи, майор ФСБ Сергей Кудрявцев разложил у себя на столе карточки игроков и приготовил ручку, хотя интуитивно догадывался, что новичков в игре нет, и все игроки встретят полночь в нейтральных местах.

Именно в это время, у всех девяти людей, именуемых игроками, поплыли перед глазами строчки.

Игрок 1 — Камера предварительного заключения Бутырская Тюрьма
Игрок 2 — Красная площадь
Игрок 3 — Проезжая часть Проспекта Мира возле дома 70
Игрок 4 — Спорт бар, Новый Арбат
Игрок 5 — Проезжая часть Шоссе Энтузиастов возле дома 36
Игрок 6 — Старое здание ФСБ, Лубянская площадь
Игрок 7 — Казино Golden Palace
Игрок 8 — ул. Старый Арбат возле дома 10.
Игрок 9 — Спорт Бар, Новый Арбат
Ни одна из координат приза еще не получена игроками.

Первый день игры

Несмотря на то, что все адреса действительно были практически неинформативными, Сергей получил очень важную информацию. Во-первых, второй игрок вовсе не был трупом в квартире, а, скорее всего, был убийцей. Это давало шанс раскрыть его. Сотрудник банка все-таки был высокостоящим руководителем, если мог проводить время в казино. Более того, в любом казино всегда присутствует база клиентов, и сличение двух баз — списка сотрудников банка и списка посетителей казино в этот вечер давало высокие шансы на однозначное определение и этого игрока. Можно ограничится списком топ-менеджеров. Секретарше это было бы не по карману… Хотя… секретарша может иметь состоятельного спонсора, но это нетипично для активных типов личности, какими являлись все игроки. Тот факт, что банкир входил в разряд руководителей, опять-таки, сужало круг подозреваемых до десятка — другого человек.

И еще … майор очень хотел бы посмотреть, что же сейчас происходит в Спорт баре.

Когда Глеб увидел, что игрок номер 4 также находится в баре, он быстро повернулся к большому зеркалу на стене и, слегка опустив голову, исподлобья начал наблюдать за залом. Когда текст дошел до него, имеющего девятый номер, то он заметил, как один из сидящих в другом конце зала вздрогнул и обернувшись, окинул зал взглядом. Затем, спохватившись, попытался создать иллюзию, что повернулся он для поиска официантки.

Подождав, пока пройдет некоторое время, а бармен нальет второму игроку очередную порцию пива, он двинулся к выходу. Будучи уже опытным игроком, он был готов к подобным сюрпризам, в отличие от Бориса, который все пытался тайком оглядеть зал, словно надеясь по каким-либо внешним признакам определить второго игрока. Усмехнувшись про себя, Глеб вышел на улицу — тот второй новичок явно еще просидит некоторое время в баре, тщетно вглядываясь в окружающих — и доехал до ближайшей аптеки. Когда, он вернулся в бар, Борис действительно все еще сидел там.

Побывав как-то в шкуре театрального режиссера, Глеб не утратил вкус к театральным эффектам и импровизации. Проходивший мимо в стельку пьяный мужчина, заранее получивший некоторую сумму за этот спектакль, якобы случайно споткнулся и практически упал на Бориса. Несколько стоящих рядом, включая Глеба, подхватили его под руки и помогли подняться на ноги. В легкой суматохе, образовавшейся вокруг, Глеб, одной рукой помогая стащить с Бориса пьяного мужчину, быстро высыпал в кружку на столе смесь из только что приобретенных в аптеке средств.

Поставленный в вертикальное положение выпивоха принялся долго и пространно извиняться, как это умеют только крайне нетрезвые люди. Борис внимательно и с подозрением осмотрел его, но, поняв, что этому алкоголику явно больше сорока лет, отмахнулся от него и, сев обратно за стол отхлебнул пива…

Через пять минут Глеб подхватил незадачливого игрока, готового уже свалиться со стула, собрал его бумаги и потащил к выходу. Охранники равнодушно проводили его взглядом — еще один клиент нажрался до потери автопилота и его друг, слава богу оставшийся вполне трезвым, тащит его домой.

Спустя час, отправив начавшего просыпаться Бориса на такси домой, Глеб уже имел на руках ксерокс его паспорта, переписанный номер лотерейного билета, который игрок по глупости не догадался спрятать или выкинуть, копию бумаг, лежащих на столе в баре и постоянную информацию о координатах данного игрока, благодаря совсем маленькой микросхемке, от которой Борису, скорее всего, еще долго не избавиться.

Второй — десятый дни игры

Следующие дни были неделей затишья перед бурей. Каждый из игроков готовился к захвату первой, намеченной для себя части координат. Каждая полночь давала минимум информации, кроме того, что все девять человек живы и до сих пор находились в Москве.

Ольга, наконец-то, смогла убедить главного редактора программы, что снять очередной выпуск с ней на вершине одной из высочайших вершин мира сильно повысит рейтинги. Несколько дней тот отмахивался от предложения как от назойливой мухи, пока Ольга не принесла ему подробный план экспедиции с точными сроками, стоимостью и схемой восхождения. Более того, проинформировала, что нашла спонсора, готового оплатить все расходы. У редактора оставался единственный довод…

— Я не понимаю, какая хрень тебя в задницу укусила, что тебе так в Гималаи неймется? Ты понимаешь, что восхождение на такую гору — это тебе не в парке с собачкой прогуляться? Там здоровенные мужики не справляются. Ты же на первой тысяче метров сдохнешь от усталости…

В ответ на это Ольга подошла к двери кабинета, открыла ее, но вместо того чтобы выйти, неожиданно ухватилась кончиками двух пальцев за верх дверной коробки и легко подтянулась несколько раз на одной руке. После чего, даже не запыхавшись, она повернулась к редактору и спросила:

— И много из твоих «здоровенных» мужиков смогут это повторить?

Видимо, проработав с этим человеком несколько лет, она уже хорошо знала, как наиболее быстро и просто его убеждать, потому как после этого импровизированного шоу редактор, странно посмотрев на нее, без лишних слов подписал план экспедиции…

Майор ФСБ Сергей Кудрявцев получил данные от МВД об интересующем его убийстве. Кроме того, что его совершил профессионал, полезной информации они в себе не несли. Параллельно он разрабатывал руководство в банке, но, когда обнаружил, что как минимум десять человек подходят под нужный возраст, и почти все они компанией отдыхали в казино, понял, что зашел в тупик. Установив слежку за всеми десятью, он перекинулся на другую работу. Около трех дней он провел в аналитическом отделе, а точнее беседовал со специалистами по формированию общественного мнения и со спецами по раскалыванию подозреваемых. Его интересовало только одно — как можно простыми вопросами или действиями заставить человека неосознанно выдать информацию, которая для него не представляет никакой ценности. И постепенно у него рождался все более реальный план.

Борис за эту неделю нашел необходимых людей и практически полностью оснастил экспедицию и на следующий день готовился уже вылететь в Непал.

Игрок, проводивший дни и ночи в переполненной камере Бутырки, получил известие от адвокатов, что его дело будет рассматриваться в суде достаточно скоро — всего через 2—3 месяца. Это означало, что он полностью выбыл из игры.

Тот самый загадочный сотрудник банка был на самом деле его главой. Если бы майор ФСБ смог копнуть поглубже, в дебри организационной структуры и системы подчинения внутри банка, то быстро бы понял, что официальный президент — не более чем марионеточная фигура, которую научили говорить красивые и правильные речи. Более того, по всем действительно важным вопросам он обращался к тому, кто реально вел все дела и занимал пост вице-президента. Именно этот человек, всегда предпочитавший роль серого кардинала, обладал властью над всеми финансовыми средствами данного Банка, которые сейчас все были подчинены одной цели — взять приз. Он уже отправил часть верных ему людей в Швейцарию и Америку. К сожалению, на поиск сотрудника компьютерной корпорации, который оказался бы достаточно жадным и смелым, чтобы быть способным за большие деньги открыть исходные коды нового перспективного продукта, требовалось много времени. Как ни странно, поиск продажного клерка из швейцарского банка закончился гораздо быстрее — практически первый же кандидат согласился обеспечить себе безбедное существование на Багамах, в обмен на право доступа к определенным ячейкам в депозитарии.

За предыдущие десять дней ситуация практически не изменилась, за исключением того, что координаты трех игроков — Банкира, омоновца и киллера переместились в Швейцарию, а еще двух в Непал. Это дало майору ФСБ еще одну небольшую зацепку относительно определения фигур игроков — за указанный период времени в Непал вылетела съемочная группа одной из популярных передач, но, к сожалению, более половины из них подходили под необходимый возраст.

В этом цикле великой многовековой игры, то ли по роковому стечению обстоятельств, то ли по злому умыслу невидимого режиссера — а в том, что он есть, никто из игроков не сомневался — все участники приступили к активным действиям практически одновременно.

Одиннадцатый день игры

На одиннадцатый день игры в самолет до Денпасара зашел молодой человек в странном комбинезоне с рюкзаком и небольшой сумкой. Приблизительно на пятом часу полета, глубокой ночью, он достал из сумки немного доработанное для усиления чувствительности GPS устройство, и начал тщательно следить за его показаниями. Еще через пол часа он, стараясь производить, как можно меньше шума он снял с полки рюкзак и сумку и пошел по салону в ту часть фюзеляжа, где располагался лифт в грузовой отсек. Заметивший это и подбежавший с криком стюард увидел, что на странном пассажире надета кислородная маска, какую обычно носят альпинисты. От этой неожиданности стюард, на мгновение, замешкался и тут же получил короткий, но крайне эффективный удар по уху, после которого ощутил себя лежащим на полу, судорожно глотающим воздух. Потенциальный террорист действовал стремительно, точно и жестко. Все, кто за это короткое время пытался его остановить, были отправлены в бессознательное состояние раньше, чем они успевали поднять тревогу. Опустившись в грузовой отсек, странный молодой человек, сверившись со схемой, начал копаться в проводке возле головного шасси. Спустя минуту пилот получил экстренный сигнал о начале выпуска шасси и резком падении давления в кабине. Рефлекторно отправив самолет в резкое снижение хотя бы до 9000 метров, ибо ниже опускаться не позволили бы горы внизу, пилот несколько раз нажал кнопку «убрать шасси». К его громадному облегчению, шасси послушно убралось обратно. Давление стало выравниваться, и пилот вернул самолет на прежний курс. То, что в это время борт покинул как минимум один пассажир, он пока не знал.

Через несколько секунд, когда падение немного стабилизировалось и его перестало крутить, как белку в колесе, Глеб раскрыл парашют, находящийся в рюкзаке. Сверившись с показаниями GPS, он развернул параплан к северу и уже через несколько минут совершил приземление на вершине горы «Дхаулагири I». Не отстегивая параплан, Глеб развинтил находящуюся на вершине короткую оранжевую мачту и, достав оттуда пластиковый квадратик с двухзначной цифрой, положил вместо него бумажку из нагрудного кармана, после чего завинтил мачту обратно и спрыгнул с западного, практически отвесного склона горы вниз.

Его расчет был верен, и он остался незамеченным двумя группами альпинистов, совершающих восхождение по более пологим южному и северному склонам.

К тому времени, как самолет, на котором он летел, совершал вынужденную аварийную посадку в ближайшем аэропорту, на вершину горы добрались практически одновременно обе группы альпинистов. Борис, взошедший на вершину первым, не смог потерпеть даже минуты и бросился к мачте. Он играл в первый раз, и нельзя было передать тот азарт, что охватил его в данный момент. Казалось, что главный приз практически уже у него в руках. Дрожащими и срывающимися с обледенелого пластика руками он еще откручивал верхнюю часть мачты, когда практически одновременно с его группой на этот небольшой пятачок вышла и группа с другого склона. Дальше события начали развиваться с потрясающей скоростью. Скинув верхушку мачты Борис, не глядя, схватил лежащую там бумажку и бросился к скинутому на пол дороге рюкзаку. На его странное поведение обратили внимание не только ошеломленные люди из только что появившейся съемочной группы, но и альпинисты пришедшие вместе с ним. Все вокруг как будто впали в оцепенение и, не шевелясь, наблюдали, как медленно появляется из рюкзака короткое дуло автомата, поворачивается в сторону подходящих с юга конкурентов и, словно в замедленном кино начинает содрогаться, выплевывая огонь… как с застывшей маской изумления и боли на лице начинают падать первые два человека из группы конкурентов, шедшие впереди остальных, как неожиданно из-за их спин появляется и неторопливо, но неотвратимо летит в сторону стрелка неизвестно откуда взявшийся ледоруб… и как в сумасшедше расширенных глазах автоматчика отражается понимание неотвратимости смерти.

Ледоруб с хрустом вошел точно в переносицу стрелявшего и в тот же миг время для всех участников возобновило свой привычный бег — с криками на снег упали трое человек, вокруг которых тут же начали расплываться красные пятна на снегу. Борис, пошатнувшись, опрокинулся навзничь. И рукоять ледоруба смешно и нелепо торчала у него изо лба вертикально вверх.

Кто-то кричал от страха или от счастья, что пуля прошла мимо, кто-то запоздало упал на снег. Люди из группы, пришедшей вместе с Борисом на грани истерики кричали, что они не при чем и не собираются отвечать за действия своего сумасшедшего руководителя. В этой суматохе Ольга, как ни старалась, все равно не смогла пробиться к трупу первой — оператор из их группы уже наклонился и разжал руки Бориса, освободив автомат и подняв выпавшую из ладони смятую бумажку. Ей оставалось только спросить у него: «что там?»

— Цифра какая-то… 47… и все.

— Шиза… полная. — Ольга отвернулась и посмотрела на неумелые попытки сослуживцев перевязать раненных. После стольких увиденных, пережитых, да и нанесенных самой ран, ей было ясно, что один из раненых не проживет и получаса — пуля попала в печень. Остальные двое, в принципе, отделались ранениями средней тяжести и при грамотной и своевременной помощи могли бы выжить.

— Где ты так топоры научилась метать? — выпрямившись и смотря под ноги на торчащий из головы трупа ледоруб, спросил оператор, — от пережитого шока он задавал нелепые вопросы, хотя и сам понимал всю их несвоевременность.

— Само… от страха получилось — бросила Ольга, отходя — Надо вертолет вызывать на базу и срочно спускать раненых. «Хорошо, что этот псих не успел заглянуть в бумажку… как хорошо, что он не успел… иначе бы была вероятность, что координаты были бы переданы всем», — подумала она про себя.

***

Вечером этого же дня майора Кудрявцева вызвал к себе его непосредственный руководитель. Подходя к дверям его кабинета, Сергей еще раз в уме проигрывал легенду, объясняющую необходимость всех его действий за последние дни и, в частности, задействование большой группы наблюдателей. Но разговор начался для майора совершенно неожиданно.

— Видишь ли, Сережа, два дня назад к нам обратился некий священник из православного храма. Нес он абсолютную чушь, с которой людей обычно прямиком в психушку отправляют, причем прямо из приемной — дескать, некие высшие силы проводят на нашей планете некую Игру. Что посланы на землю демоны, маскирующиеся под людей и что, дескать, есть у них приз, за который они борются и убивают друг друга, а заодно и всех, кто под руку подвернется. И не знают они в своих играх никакой жалости к окружающим их людям, воспринимая их не более, чем инструменты для достижения цели…

За время театральной паузы, сделанной полковником, Сергей тщательно пытался не выдать наружу никаких следов от той бури, что царила сейчас в его сознании. Но когда он попытался что-то сказать, голос вдруг предательски охрип.

— Типичный случай… Апокалипсис он не предсказал? И что же помешало его отправить на скорой помощи к прочим пророкам? И при чем тут я?

— Вот Сережа к этому и подхожу — он назвал точные фамилии и адреса этих самых демонов. Мы потом проверили — вроде люди как люди, но все почему-то в последнюю неделю срочно покинули Россию. Кроме двоих. Это-то кстати насторожило следователя, выслушавшего весь этот бред, и удержало его от посыла попа к психиатру. А еще среди прочих имен он назвал именно тебя.

Долю секунды Сергей лихорадочно соображал, какую же реакцию ему выдать, наконец, решил просто удивленно вскинуть брови.

— Да, да, именно тебя. Так как ты у нас сотрудник, особо не светящийся на публике, то нам надо задуматься, как твое имя выплыло наружу, и что именно заставило этого попа назвать именно его.

— Пока нет никаких предположений. Последние несколько лет никаких контактов с попами не имел. — Сергей мысленно облегченно вздохнул — разговор все-таки переходил в безопасное русло. Как выяснилось, обрадовался он преждевременно.

— Это я знаю — как только мне сообщили об этом инциденте, я тут же проверил твои контакты по работе в последнее время, и вот тут-то нашел нечто интересное. По твоему распоряжению в последние десять дней активно ведется наблюдение за некоторой группой людей. И что интересно — все они либо находятся в списке названных попом так называемых «демонов», либо активно с ними контактируют. Как ты это можешь объяснить?

Все подготовленные Сергеем объяснения разваливались на глазах. Но придумать логичную и непротиворечивую историю сходу не было никакой возможности. И он начал излагать заранее подготовленную версию о некой секте, возможно потенциально опасной, проверкой которой он занимался в последнее время. Он говорил и чувствовал внутренне, что делает ошибку. Что все доводы теперь кажутся нелепыми, но ничего поделать уже не мог. Добавил только предположение о том, что члены секты таким хитрым ходом хотели его нейтрализовать.

— Ну что же… — Полковник выдержал длинную паузу. По его глазам Сергей понял, что ему мало того, что не поверили — ему изначально не собирались верить. Ни единому слову, что бы он ни произнес.

— Решим пока так, — прервал паузу Полковник — ты отдохни некоторое время. Наблюдателей я снимать не буду, но информацию они будут поставлять пока напрямую мне. Ты временно отстраняешься от дел, пока я не пойму, что тут творится. Рекомендую взять отпуск на некоторое время. Город не покидать. Через неделю мы поговорим с тобой более детально. Все ясно?

— Так точно. Можно идти?

— Иди.

Отойдя от кабинета на приличное расстояние, майор со злости залепил кулаком по стене…

Через 10 минут полковник вызвал в кабинет к себе еще троих сотрудников и дал им прослушать запись разговора с Сергеем. После чего добавил:

— Как уже говорил, с большой вероятностью он завтра же вылетит в Штаты, либо в Швейцарию. Вероятнее в США. Сопровождать — и не дай бог упустите. Готовьте эвакуацию его из штатов дня через три. Пусть сначала сделает то, что задумал, а потом мы с ним еще раз поговорим.

После того как подчиненные ушли, полковник разложил перед собой карточки с данными об игроках, скопированные вчера с тех, что были в кабинете Сергея, и углубился в их изучение, сверяя со списком фамилий, полученных от священника.

Двенадцатый день игры

На следующее утро Сергей уже летел самолетом в Соединенные Штаты, прекрасно осознавая, что в Россию ему уже возвращаться нельзя.

До этого все участники Игры узнали о первой гибели Игрока. Как всегда, в полночь был дан список только из восьми адресов и сообщение о том, что один из игроков покинул Игру.

В остальном, расклад был таков: за исключением заключенного в Бутырке, в России пока остались только игрок, который был известен майору под именем Дарьи Фродинской, трое находились в Швейцарии, еще один до сих пор оставался в Непале, и последний игрок летел рейсом из Таиланда в Москву.

Двенадцатый день стал одним из рекордных за всю историю игр по числу жертв в течение суток.

Начался день с того, что самолет, следовавший рейсом из Таиланда ночью потерпел аварию при посадке, причем, по предварительным данным, все указывало на грамотно спланированный теракт. В результате крушения погибло более 200 человек. Собственно, это действительно был теракт, и майор ФСБ, прослушавший информацию о катастрофе перед собственной посадкой на рейс Амстердам — Нью-Йорк с удовлетворением вычеркнул из картотеки девятого игрока, удивившись, однако, что тот не успел получить информацию о координатах Приза, иначе сейчас бы ее уже автоматически получили все остальные участники Игры. Правила Игры не позволяли информации бесследно потеряться. Если погибал носитель ценной информации, необходимой для обнаружения приза, и добыть эту информацию было уже невозможно, то она тут же доносилась до всех участников.

Однако то, что майор не получил те знания, которыми владел девятый игрок имели под собой совсем иную причину — Глеб, зарегистрировавшись на рейс, садится в самолет не стал и прилетел в Москву совсем другим рейсом несколько часов спустя, зарегистрировавшись по другому паспорту.

В полдень того же дня в здание швейцарского банка United Bank of Switzerland вошел респектабельно одетый молодой человек. В дверях его встретил один из служащих банка и проводил его в помещение депозитария. В руках этот господин имел тщательно выверенный список билетов Русского Лото, проданных в строго определенных точках Москвы, за определенный период времени. Никто не знает, каких трудов ему стоило получение этого списка, но список возможных номеров ячеек с искомой координатой был сокращен всего до 120 штук. Из них занятыми в депозитарии оказались всего 40. Подкупленному клерку было заранее обещано, что изыматься из открытых им ячеек ничего не будет, что разыскивается только одна бумажка с определенной цифрой, которую богатый мистер Икс из России и возьмет себе. Именно в тот момент, когда была вскрыта первая ячейка, в здании банка внезапно оказалось большое количество вооруженных людей. Притворявшиеся обычными посетителями они заранее распределились по банку и теперь, профессионально обезоружив охрану, укладывали всех остальных на пол. Расчет омоновца, руководившего этой бандой, был прост. Банкира он вычислил сразу — связавшись со знакомыми из налоговой и совместно покопавшись в бумагах, он понял, кто действительно владеет банком. Следя за ним еще из Москвы, он был уверен, что банкир в данный момент просто проверяет свою ячейку. Сам лейтенант обладал двумя билетами, а соответственно, двумя номерами ячеек, которые вместе с той, что открыл банкир, должны были составить ровно одну треть от общего количества, что составляло достаточно большую вероятность. В случае, если все эти ячейки оказались бы пусты, был придуман второй план, также обеспечивающий ему достаточно безопасный выход из банка после завершения операции.

Пока банда наверху совершала ограбление, пребывая в полной уверенности, что это и есть основная их цель, человек в черной маске ворвался в депозитарий как раз в тот момент, когда клерк и российский банкир закрывали первую ячейку, оказавшуюся пустой. Выражение их лиц о многом сказало вбежавшему и он, не колеблясь, выстрелил практически в упор в голову ничего не понимающему Игроку и, наставив пистолет на клерка, велел ему открыть еще две ячейки.

Ровно минута потребовалась ему, чтобы убедиться, что и его ячейки оказались пусты. После чего клерка постигла та же судьба что и его неудачливого банкира, а человек в маске принялся раскладывать вокруг сейфов небольшие бледно желтые прямоугольные куски, отдаленно напоминающие хозяйственное мыло. Основная масса пластита, конечно, находилась не здесь, а в грузовике, на котором подъехала к банку ничего не подозревающая банда, но необходимо было с гарантией разрушить ячейки депозитария.

Взрыв прозвучал именно в тот момент, когда к банку начинали подтягиваться силы полиции. Взрывная волна была такой силы, что легко опрокинула полицейские машины, и нанесла значительные повреждения соседним зданиям. От здания банка остались практически всего две стены с остатками перекрытий.

Полиция, так и не успевшая оцепить здание, теперь срочно вытаскивала раненых коллег из покореженных машин, и поэтому никто не мог видеть человека, покинувшего банк через окно первого этажа, выходящего во внутренний двор, незадолго до взрыва.

***

Он подозревал, что, скорее всего, опоздает с реализацией своего плана, и поэтому, на всякий случай, снял квартиру именно с прекрасным видом и, соответственно, сектором обстрела на площадь перед банком и на его внутренний двор. Впервые он сидел в засаде со снайперской винтовкой не для заказчика, а для самого себя. От этого внутри просыпалось какое-то странное и давно забытое чувство восторга от выполняемой работы.

Он машинально отметил странного рода группу, которая по одному, но с небольшими перерывами зашла в здание. Когда прозвучал взрыв, и перед его глазами поплыли строчки

Уничтожена ячейка банка с одной частью координат приза.
Уничтоженная часть координат — 12

он тщательно старался не упустить из перекрестия оптического прицела фигурку бегущего человека, некоторое время назад выбравшегося из окна банка. В тот момент, когда омоновец обернулся и, взглянув на руины, улыбнулся, винтовка, коротко дернувшись, выплюнула тому в лицо смерть.

Итого, к концу двенадцатого дня в игре осталось всего пять активных игроков. Количество погибших из-за игры обывателей достигло 388 человек.

Тринадцатый день игры

Глеб ожидал, что по прибытии в Москву, непосредственно после пересечения границы его начнут пасти, если не арестуют сразу же. Он сильно засветился из-за своего трюка с самолетом. Поэтому, в Россию он въехал по купленному, но вполне настоящему ирландскому паспорту, обошедшемуся ему три года назад в несколько десятков тысяч долларов. И все-таки хвост был. Это он понял сразу же, как отъехал от аэропорта. Вероятно, искали не только по фамилии, но и по фото, что изрядно его озадачило. Регистрировался на тот рейс он не под своим настоящим именем и достать его фото, ориентируясь только на данные о пассажирах, было невозможно. Камеры слежения в аэропорту не дали бы такого качества, чтобы опознать лицо в толпе выходящих. Раскрывать свое новое место жительства не входило в его планы, поэтому от хвоста пришлось отрываться. Следили за ним специалисты, но их опыт, исчисляемый десятками лет, не мог сравняться с его школой. Он начинал учиться отрываться от погони и путать следы несколько сотен лет назад, и не в городских улочках, где сделать это проще простого, а в лесу и даже в заснеженной степи, предательски показывающей все следы преследователям. Оставив такси на Новом Арбате, он легко ушел арбатскими двориками от преследователей и растворился в толпе. После этого он поехал на съемную квартиру, где теперь лежали его вещи. То, что со своим домом ему придется попрощаться, было понятно еще до отлета в Непал, но теперь было очевидно, что его полностью раскрыли по каким-то альтернативным каналам. Единственный логичный путь получения информации о нем он видел только от «полуигрока». Выходит, что этого неизвестного уже нашли и допросили. С небольшой вероятностью, этот кладезь информации мог быть еще жив и поэтому стоило бы тоже его найти.

Сам же «полуигрок» — отец Петр — сидел в кабинете на Лубянке с самого утра.

— Я еще раз повторю, что не знаю ничего, что предшествовало этой их так называемой «Игре». Ни откуда она взялась, ни кто ее проводит, ни откуда появились в России эти «Игроки». Знаю только, что по сути они — демоны. Знаю, что не нравится вам это слово, но как еще обозвать существо, которое живет столетия, из века в век продолжая играть в эту «Игру».

— Да, святой отец, я это уже слышал и понял, хочу уточнить еще раз две вещи. Первое — повторите еще раз для моего коллеги, который не присутствовал при начале нашей беседы, откуда к вам попала данная информация, и, потом, для нас обоих, подробнее об этих ваших демонах.

— Я знал, что вы, в конце концов, поверите. Вначале выслушаете и прогоните, а потом опять позовете и станете уже слушать. Видимо, Демоны уже начали убивать? Человеческие жизни для них ничто, для них главное — цель… приз в «Игре». Скажите только — многих уже убили?

— Гм… Точно пока не скажу. Считаем пока. Если все подозрения подтвердятся, то и взрыв банка в Швейцарии, и крушение самолета вчера — дело их рук.

— Сотни людей… — Отец Петр прикрыл глаза и молчал несколько секунд. Потом дотронулся рукой до креста на груди и что-то прошептал, лишь затем, открыв глаза, продолжил — моя вина в том числе. Надо было раньше к вам прийти… Все думал, что может самому показалось… Еще не чаял вначале, что поверите… — Он глубоко вздохнул, держа одну руку на кресте. — Одна радость, что эти демоны, похоже, сами друг друга скоро перебьют. Всего пятеро теперь осталось.

— Откуда у вас такая информация? — оба следователя буквально вонзили свои взгляды в священника.

— Так мне же каждую полночь сообщают, кто из демонов где находится.

У следователей возник минутный шок.

— Так что ж вы раньше то молчали о самом главном?

— Всему свой черед… и об этом расскажу, тем более что ничего вам эта информация не даст. Они знают, что в полночь им всем о друг друге информацию дают и стараются быть в таких местах, где узнать их невозможно — все время среди толпы. Но начну, как просили, по порядку. Однажды вечером, после вечерней, сидел один. Вдруг вижу глас… не знаю ангела ли, демона ли…

— Слышите голос, наверное, вы хотели сказать, — автоматически поправил старший следователь.

— Нет — именно вижу. Буквы огненные в воздухе плывут снизу-вверх. Пишут сначала для меня, значит, что есть такая игра, где игроки борются за приз. Похоже на то, как дети в клад играют — им, значит, подсказки разные дают, а они должны клад найти, только в кладе том не деньги, а что-то иное, что — мне не ведомо, но они — знают. Игра эта проводится на земле не первый раз. Повторяют они ее. Каждый раз через новый срок — когда через век, а когда через 40—50 лет. Игроки тоже меняются — некоторые проводят несколько игр, некоторые только одну — две. Но все они живут века, причем смерть им не помеха — рождаются заново, помня все, что было с ними до этого.

— Переселение душ что ли? — решил блеснуть знаниями младший по званию…

— Не может у демонов быть души! Нечему переселяться. Рождаются они заново — и даже внешность вроде та же. С небольшими изменениями чтобы быть похожим на народ в той стране, откуда Игра стартует. Знаю, что одно из условий игры — одинаковый возраст игроков, чтобы, значит, начальные условия были одинаковы. Рождаются они примерно в один срок и в одном городе. После того, как проплыли эти буквы для меня, пошли еще буквы. Для всех, значит, — и для меня, и для игроков. О том, что подсказки о призе — координаты места на Земле где клад зарыт, разбиты на 4 части. Где они находятся, я вам уже говорил.

Младший следователь кивнул.

— Дальше информация о начальном положении игроков — главный, стало быть, для них сюрприз — игра-то внезапно началась. А потом опять специально для меня — так и было написано — более подробно о каждом игроке, кого как зовут, и кто где живет. Тогда, сначала, подумалось мне, что привиделось все это, заснул, дескать, и приснилось наваждение какое-то. Ночью потом не спал. И в полночь снова буквы — опять об игроках — кто где находится. Два дня колебался я, прежде чем к вам прийти. Не люблю я вашу службу… но потом понял, что страшных бед натворят они, демоны эти. Как сердцем чуял. К тому же, должен я в людях разбираться. Я как глянул на одного из них… так понял — быть беде. Эта ни перед чем не остановится, по трупам пойдет как по дорожке ковровой…

— Как видели? Где? Опять взвились следователи.

— Да по телевизору. Одна из них передачу вела. Я внимательно смотрел, хоть и не люблю, и не терплю телевидение. Но ради такого дела посмотрел. Я же вам имена уже давал.

— Да… да… Не подумал. Я думал, что очно встречались с кем-то.

— Нет. Был соблазн, когда видишь в полночь что кто-то из них в баре или ресторане сидит, съездить туда — я-то их всех в лицо знаю — мне фотографии были явлены — посмотреть, поговорить. Но потом понял, что не о чем мне с демонами говорить. Я людскими душами занимаюсь, а этими вам должно.

— Спасибо вам, за то, что пришли. И не надо нас бояться или не любить. Вы людей спасаете от скверны в душе, а мы от той скверны, что их в подворотне ждет с кастетом… И еще… Можно вас попросить? Как в полночь информация пройдет — обязательно позвоните сразу же. Буду ждать. Вот телефон, — старший следователь протянул Петру визитку. Сразу, как буквы увидите, немедля мне звоните. Мне очень важно знать кто из них где находится.

— Хорошо. Позвоню. — Петр хмыкнул в бороду и поднялся со стула.

— Вас проводят.

***

Дарья сидела за спиной Елены, полностью погруженной в компьютер, как всегда в такие минуты вообще не воспринимающей внешний мир, и смотрела, как порхают по клавиатуре ее пальцы. В этом было что-то завораживающее — когда работает мастер, то это всегда завораживает, что бы этот мастер ни делал — выполнял ли сложное Тао, вытачивал ли ложку из деревянного чурбака, или вот так, как Елена — на лету схватывал строки ассемблерных, или черт там еще разберет каких кодов. Лена была подругой. Настоящей. Не заначкой-знакомством (вдруг пригодится при Игре) и не деловым партнером, которых, в этом суетном двадцать первом веке, тоже часто по недоразумению именуют друзьями, хотя все отношения при этом строятся на принципе «Ты — мне, я — тебе». Отношения с Ленкой были той самой настоящей женской дружбой, которой, по мнению классиков, не существует по определению. Елена была настоящей родственной душой, которую понимаешь с полуслова, да и полуслова то этого не требуется, когда можно просто помолчать рядом и получить удовольствие от такого общения. Они были знакомы не с самого детства, как полагается закадычным подругам, а столкнулись на какой-то вечеринке, на которую Ленку затащили каким-то чудом (так как она на дух не переносила любые тусовки), всего десять лет назад. Может быть тот факт, что знакомство произошло во взрослом состоянии, а может то, что в этот период Лена, совсем запутавшись, разочаровавшись и одновременно отчаявшись в своих отношениях с мужчинами, не то чтобы была готова сразу из окна прыгать, но была близка к этому состоянию, привело к тому, что Дарья сначала стала невольным психоаналитиком у новой подруги, а затем раскрывшись в ответ, поняла, что с этим человеком ей просто и хорошо. Это было необъяснимо, так как за свою долгую и многократную жизнь у Дарьи было много соратников и знакомых, но ни одного друга, с которым она чувствовала бы то же самое. Она даже призадумалась, а нет ли в их отношениях зарождающейся любви — в конце концов, в течении своей четырехсотлетней жизни ей и раньше приходилось делить постель не только с мужчинами — однако, со временем отогнала эту мысль. Общение с Ленкой никогда не заходило в романтическую плоскость — им было просто хорошо рядом с друг другом, а ревность в каком бы то ни было виде с обеих сторон отсутствовала вовсе. Дарья даже приняла активное участие в организации личной жизни подруги, чье душевное равновесие с годами более-менее восстановилось, и она уже с интересом поглядывала на парней на тех вечеринках, куда Дарья умудрялась ее вытаскивать. Вопрос был только во времени. Однако Игра сломала все планы насчет подруги.

Случайно так совпало, что именно Ленка оказалась главным козырем Дарье в Игре. Дело в том, что подруга была ассом в области защиты информации и взлома. Она была широко известна, как потом оказалось, в хакерских кругах, причем под мужским ником, так как, по ее словам, в этой области женщин всерьез никто не воспринимает.

С другой стороны, использовать ее, словно пешку, в Игре Дарья не могла. Это означало сломать в своей собственной душе нечто такое, что при любых оценках стоило намного дороже Приза. С другой стороны, и она это отлично понимала, это был ее единственный шанс выиграть — альпинист из нее никакой, подходов к чиновникам в США тоже нет. Поэтому она, оказавшись вечером первого дня игры на пороге Ленкиной квартиры с огромной сумкой с вещами, сходу ей рассказала обо всем. Об Играх, о ней самой, и ее четырех веках жизни и перерождений, хотя это можно было попытаться утаить, о Призе, хотя об этом, наверное, вообще не стоило рассказывать никому из смертных — слишком большой шок это могло вызвать. Рассказала и с ужасом ждала реакции. С ужасом, который удивил даже ее, ибо уже давно, несколько жизней, она не испытывала подобного. Каково же было ее удивление от той легкости, с которой Лена все это приняла. Дарья видимо не учла опять специфику этого века, с его горами фантастических книг и голливудскими поделками на тему мистики, а Ленка была дитя этого века до мозга костей, выросшей на Стругацких дополненных Желязны. Она только спросила одно — искренней ли Дарья была с ней до этого во всем остальном? И получив утвердительный ответ, успокоилась. Даже сказала вслух — «Я всегда чувствовала, что ты старше меня. Теперь поняла почему».

Нет, конечно, потом были еще горы вопросов о том, как Дарья пришла в Игру в первый раз, о том, что было триста лет назад и где Даша в это время жила. Были беседы о бессмертии подобного рода, и о том, как Ленка завидует подруге из-за того, в основном, что Даша сможет увидеть ту фантастическую технику, которая будет через лет сто… Но это был уже прежний разговор двух подруг. Стена между ними растаяла, так и не возникнув толком. Лена сразу включилась в Игру.

Система защиты компьютерного гиганта по мнению Елены сопротивлялась до неприличия долго, но через три дня сдалась. Нужный файл был выкачан, а в оригинале на сервере аккуратно исправлен код — вместо цифры 47 была вставлена 26. Задача осложнялась тем, что обнаружить изменение кода должны были как можно позднее (иначе пресса тут же раструбила бы об очередном взломе крупной компании и другие игроки узнали бы о подмене). Поэтому пришлось еще потратить время на тщательное заметание следов. Взлом системы банка занял времени гораздо больше — шесть дней, и после этого подруги еще два дня, маскируясь, выкачивали данные о сроках аренды депозитарных ячеек. Номер одной из ячеек Дарья знала, и это дало возможность определить список ячеек, проплаченных в то же время и на тот же срок. Как и ожидалось, их было девять. Данные о времени аренды дали возможность, подключившись к архивам камеры видеонаблюдения в депозитарии, посмотреть, кто и когда положил что-либо в данные ячейки. Человек абсолютно серой и не запоминающейся внешности подходил только к одной ячейке. Остальные были забронированы, оплачены, но ими никто и никогда не пользовался. Конечно, Высшее Жюри Игры могло доставить бумажку с координатами куда угодно и не пользуясь услугами физического лица, как наверняка сделало это с мачтой на горе, но Дарья рассчитывала на то, что задачей Жюри было не спрятать нужную цифру так чтобы ее никто не нашел, а дать хоть малейшие зацепки игрокам, для того чтобы ее получить.

Таким образом, к концу одиннадцатого дня Дарья уже четко знала в какой ячейке лежит нужная бумажка. Данные о хозяине ячейки были аккуратно переправлены Еленой на паспортные данные одного из липовых паспортов Дарьи.

Осталось только слетать в Швейцарию. На двенадцатый день Дарья уже была практически в Аэропорту, когда ее застало сообщение:

Уничтожена ячейка банка с одной частью координат приза.
Уничтоженная часть координат — 12

И сразу же раздался телефонный звонок Лены. «Езжай обратно.» Она, оказывается, была подключена к камерам в депозитарии и видела все происходящее онлайн.

Таким образом, на тринадцатый день с утра они были заняты тем, что чистили следы своего пребывания в системе банка, у провайдеров, на использованных прокси серверах и на сервере банка, который имел сохранившееся зеркало в удаленном дата центре. К вечеру Дарья решила наведаться в Алые паруса, так как было очевидно, что непальскую часть координат уже давно кто-то перехватил (в агентствах новостей мелькало что-то про перестрелку между группами альпинистов), а министра обороны США через компьютер достать было проблематично, и еще надо было придумать, что с ним делать. Настала пора получить ту часть информации, которой обладал «полуигрок». В данный момент Елена как раз вытаскивала из сети информацию по расположению видеокамер в фойе и на этажах «Алых парусов».

***

В то же время Глеб сидел напротив телевизора, где по всем новостным каналам шла информация про взрыв банка. Основной версией, конечно же, был террористический акт. Шли выступления лидеров стран «антитеррористического блока», журналисты, в очередной раз, мусолили арабскую тему. Одновременно крупным планом показывалась боль тех, кто потерял в этом взрыве знакомых и родных. Пятна крови на асфальте, слезы на глазах детей… Когда заканчивались новости по одному каналу, Глеб переключался на другой и вновь смотрел практически те же кадры, прекрасно понимая, что это — только начало. В тех трех играх, в которых он пытался участвовать несколько веков назад, жертв было больше, и вряд ли в этот век сильнейшего и страшнейшего оружия их в итоге будет меньше, чем тогда. Особенно теперь, когда координаты уже практически разобраны и пойдет игра на вылет и на скорость перемещения к точкам, соответствующим этим координатам. Точек видимо будет несколько, потому как неясно, какая координата соответствует широте, какая долготе, что является градусами, а что минутами, а также в северном или южном полушарии находится приз. Поэтому жертв будет больше.

Именно из-за жертв он и пришел в игру на этот раз, спустя несколько веков перерыва. Ибо, как твердил на каждом заседании в Риме знакомый сенатор: «Карфаген должен быть разрушен.»

Он вышел из квартиры, когда уже темнело, но поехал на лифте не вниз, а вверх. Миновав заранее взломанную дверь на чердак, Глеб вышел на крышу. Расправив все тот же параплан, который уже хорошо послужил ему в Гималаях, он подошел к краю. Вдали, за рекой виднелась башни «Алых парусов»…

Набрав высоту над рекой, он темной тенью приземлился на крышу нужного корпуса. Не спеша упаковав параплан, Глеб надел прибор ночного зрения на глаза, закрепил на утыканной антеннами крыше трос и, прицепившись к нему специальной кареткой на поясе, медленно поехал вниз вдоль стены. На нужном этаже он притормозил, стараясь, чтобы из окна его не было видно, и хотел уже было заглянуть быстро в окно, и тут же отпрянуть назад, как увидел через прибор сверкающие буквы на стене перед собой. «Отец Петр. Храм Петра и Павла». Стащив очки с глаз, Глеб попытался разглядеть в сумраке буквы. Ничего не было видно. Тогда он достал зажигалку и попытался высечь огонь, но ветер тут же задувал его. Наконец, после нескольких неудачных попыток, подпалив какой-то листок бумаги, который случайно нашелся в кармане, он смог разглядеть, что буквы видно и так — они были выложены на стене чуть более темным фоном из какого-то непонятного материала, сильно отражающего инфракрасные лучи, но не блестящего в обычном свете. Никакой информации кроме той, что он уже прочел в очках, Глеб не нашел.

Вдруг с крыши послышались голоса, хорошо слышимые в ночной тишине: «Вроде с этой стороны искрило что-то.»

— Ты уверен? Может показалось? — спросил другой голос.

Далее Глеб не слушал — видимо рабочие каким-то образом увидели его игры с зажигалкой и решили, что искрит какой-то провод. Сейчас они наткнуться на его металлический трос, который в темноте может вполне сойти за оголенный провод… что будет дальше, Глеб не стал думать, а, нацепив очки, опять заглянул в комнату. В комнате никого не было, и окно было закрыто. Он быстро перебежал по стене влево, пока на наткнулся на приоткрытое окно. Заглянул туда — в этом помещении тоже никого не оказалось. Насколько он помнил план, это была кухня той же самой 136 квартиры. Задумываться о том, почему в незаселенной квартире открыто окно на кухне времени уже не было, Глеб запрыгнул в окно, и специальным приспособлением на каретке перекусил трос. Разлохматив конец троса, он отпустил его — и вовремя — кто-то тут же утянул трос наверх. Глеб прислушался.

— Мать твою! Смотри, кто-то оголенный провод к антенне примотал и к себе вниз скинул.

— Идиоты… Денег до хрена, так они все равно за халявой гонятся. Привязал провод к чужой антенне и думает, что сигнал поймает… Как эти безмозглые столько денег заработали только?

— Жаль не посмотрели к чьему окну шел.

— А чего он искрил то? Напряжения то нет.

— Да ветром шатало — по бетону чиркал и искрил…

Глеб понял, что никто его искать по зданию не будет, что не могло не радовать. Бегать от охраны по всему комплексу в его планы не входило. Он бесшумно двинулся к двери, и у самого порога гигантской кухни увидел тело. Мужчина совершенно невыразительной внешности, в немного помятом, как бывает от сна в кресле, костюме лежал на спине, перегородив выход в коридор. Почему-то, Глеб сразу решил, что человек был из спецслужб. Видимо, он караулил тех, кто должен прийти в квартиру. Это заставляло задуматься. Засада в квартире ограничивалась одним человеком, чего было явно недостаточно, чтобы справиться с войнами с многовековым опытом сражений. Игрок из органов не был бы так беспечен, а, следовательно, засаду ставил не он. В дело включились еще какие-то спецслужбы, которые обладали весьма полной информацией о личностях игроков — об этом свидетельствовал и хвост, который Глеб обнаружил, прилетев в Москву — но слабо представляли себе их силы и возможности. Значит священник с большой вероятностью дал показания не Игроку из ФСБ, а кому-то еще и, скорее всего, был еще жив. Нагнувшись, и по привычке пощупав пульс лежащего на полу мужчины, Глеб с удивлением обнаружил, что человек еще жив. Кто-то элементарно отключил его сильным ударом — и ведь так, что и пикнуть небось не успел. Обследовав квартиру и никого больше не обнаружив, Глеб переоделся, достав из рюкзака светлый пиджак и галстук. То, что придется выходить из здания через низ, он предполагал, и теперь, надев пиджак поверх черной свободной рубашки, взяв рюкзак в руки как сумку, он приобрел вид немного экстравагантный, но не подозрительный. Выйдя в коридор, Глеб прошел к лифтам. Нажал кнопку вызова. Из квартиры напротив вышла достаточно красивая девушка, в ярко красном вечернем платье, улыбнулась ему и встала рядом. Глеб взглянул на часы. Без одной минуты полночь. Ничего страшного, если информация о его местоположении застанет его в «Алых Парусах». Пусть остальные понервничают — предпринять все равно ничего не успеют. Через пару секунд двери лифта открылись. Глеб и девушка зашли в лифт, и одновременно с закрывающимися дверями лифта перед глазами возникли строки.

Игрок 1 Камера предварительного заключения Бутырская Тюрьма
Игрок 2 Сан-Франциско, здание City Hall
Игрок 3 Нью-Йорк. 5-ая Авеню возле дома номер 8
Игрок 6 Вашингтон, сквер перед Белым Домом
Игрок 8 Лифт 1-ого корпуса «Алых Парусов»
Игрок 9 Лифт 1-ого корпуса «Алых Парусов».
Одна из координат приза еще не получена игроками.

Сообщение было коротким, последние три строчки появились практически одновременно, и пассажиры лифта увидели и осознали эту информацию тоже синхронно. Глеб моментально выхватил пистолет и резко обернулся, чтобы увидеть дуло пистолета Дарьи, направленное ему в лицо. Они замерли друг напротив друга, со стволами, смотрящими прямо в лицо сопернику. Напряженное молчание длилось бесконечные пять секунд.

— Пат, сказал Глеб, чуть наклонив голову на бок и улыбнувшись.

— Похоже на то, ухмыльнулась Дарья уголком рта.

— Внизу, как откроются двери, нас тут же увидит охрана. Лифт просматривается с их стойки.

— Я знаю, — опять ухмыльнулась она.

— Хорошо. Тогда давай договоримся — на счет три одновременно опускаем пистолеты. Потом поговорим, — предложил он, — другого выхода нет.

Она молчала еще пару секунд.

— Хорошо.

— Раз, два, три.

Пистолеты чуть дернулись, но остались в том же положении.

— Я так и знал, — опять улыбнулся Глеб.

— В Игре никому нельзя верить, — иронично ответила Дарья.

— Так уж и никому, — в свою очередь ухмыльнулся Глеб.

Это прозвучало как очень тонкий, но крайне нехороший намек. По спине Дарьи пробежал холодок от мысли, что человек напротив что-то может знать про Елену, а значит жизнь ее подруги в опасности. Это мгновенное замешательство Глеб отследил по расширившимся зрачкам, и хотя и не понял причину волнения Дарьи, но тут же этим воспользовался — неуловимым быстрым движением ушел в сторону с линии выстрела Дарьи, одновременно ударив своим пистолетом по ее. Она среагировала не менее стремительно, продолжая его движение, провернулась вокруг своей оси и присев, хлестнула ногой снизу-вверх, каким-то непостижимым образом сумев вписаться в ограниченное пространство лифта, выбивая пистолет у него из рук. В тот же момент почувствовала, как он припечатал к стене лифта ногой ее собственный пистолет, так, что ей пришлось выпустить его из рук, чтобы сохранить равновесие. Завершая поворот, она уже выставила было блок, чтобы отмахнуться от наиболее вероятного удара, но увидела, что Глеб не собирается атаковать. Это сбило привычный темп боя, и ее рука также остановилась в воздухе, не завершив удар. Они опять замерли. Дарья отметила, что он, оказывается, во время короткой схватки успел нажать клавишу «стоп» и лифт остановился на третьем этаже. Они стояли друг напротив друга, в обманчиво расслабленных позах, опустив руки, но в полной готовности отразить удар.

— Мне кажется опять Пат. Теперь может, все-таки, поговорим? Долго так стоять нельзя, охрана обратит внимание, что лифт остановили, а изобразить влюбленную парочку у нас вряд ли получиться, — улыбнулся Глеб.

— Какой смысл говорить, если нет оснований доверять друг другу? — пожала плечами Дарья, дунув на челку и сгоняя попавшие на глаза волосы.

— Как минимум для того, чтобы спокойно покинуть здание. Охрана внизу — не просто охрана. Вряд ли те, кто посадил наблюдателя в квартире, ограничились только им. Так что у нас нет другого выхода. Стоит охране хоть что-то заподозрить, и весь вечер мы проведем, отвечая на очень неприятные вопросы. И следующие вечера тоже. Так что проходить мимо ресепшена нам придется вместе и под руку, улыбаясь друг другу. Кроме того, раз ты не выстрелила сразу, значит у тебя тоже было желание что-то выяснить?

— Может быть, — неожиданно кокетливо улыбнулась Дарья. Вот только оружие давай поднимать с пола одновременно и двумя пальцами, за ствол. Так… на всякий случай…

Приводить одежду в легкий беспорядок не пришлось — после короткой стычки в лифте они вполне походили на страстно целовавшуюся пару. Когда двери лифта открылись на первом этаже, охране предстала парочка в вечерних нарядахе, явно выезжающая в клуб или казино повеселится. Внимательный взгляд функционера ФСБ не уловил ничего подозрительного в тих двоих, которые, мирно беседуя, прошли мимо него к выходу. Ему было дано однозначное указание отслеживать одиноких гостей комплекса.

— Раз уж мы решили не убивать друг друга сразу, может быть все-таки поговорим более детально? Возможно, у нас есть полезная информация друг для друга, вполголоса шепнул ей на ушко Глеб, пока они шли к дверям комплекса.

— Это значит, что ты в тупике? — Мило улыбнулась Дарья, проходя мимо охранников.

— А ты нет?

— Ну что ж. Давай поговорим, — проигнорировала она вопрос — в конце концов, после периода действий в игре, иногда, происходит период объединений.

— Период Операций и период Коопераций, как говорили раньше.

Возникла пауза.

— Ты давно в игре? Мы раньше не встречались? — Вдруг спросила Дарья уже на улице.

— Четвертый раз. Но в последний раз был около пятисот лет назад.

— Значит не пересекались. Я только второй раз. Первый был около четырехсот лет назад.

— Давай поймаем такси.

— Зачем? Видишь то спортивное чудовище под цвет платья?

— О… нет слов.

Оба засмеялись и под пристальным взглядом видеокамер пошли к спортивной машине Дарьи.

Четырнадцатый день игры

В час ночи Глеб и Дарья сели за столик в небольшом кафе-трактире на западе Москвы.

После того, как оба сделали заказ, возникла неловкая пауза.

— Итак, с чего начнем? — Глеб закурил сигару.

— С целей, — глаза девушки стали вдруг жесткими и внимательными — Зачем ты пришел в этот раз в игру? И не говори, что за призом — я имею в виду настоящую цель — зачем тебе приз. Извини за слишком личный вопрос вот так сразу и в лоб, но без этого для меня не имеет смысла разговаривать дальше вообще. Мне нужно понять твою мотивацию.

Глеб еще раз набрал в рот дым, задумчиво выпустил его медленно, двумя струйками, через нос, прежде чем ответить:

— Для этого мне придется пересказывать почти всю свою жизнь до игры. Иначе моя мотивация будет для тебя не ясна, а, следовательно, и доверия к словам не будет.

— Я понимаю.

— И я могу рассчитывать на ответную откровенность?

— Да, я готова рассказать тебе то же самое, — на губах девушки промелькнула легкая тень одобрительной улыбки.

— Хм… — Глеб ухмыльнулся — У меня опыт игр конечно не богат, но подобная откровенность с практически незнакомым игроком, да еще со стороны девушки… Неожиданно.

— Угу, а ты предполагал, что мы сначала переспим? Давай обойдемся без банальностей. Нам не по двадцать лет и даже не по двести.

— Я не про это. Просто никогда не встречал в игре людей, которые руководствуются не понятиями разумности, а своими внутренними интуитивными ощущениями. Это скорее восточный подход. Хотя, возможно, это твое преимущество. Тебя будет трудно предсказать. — он стряхнул пепел с сигары и улыбнувшись посмотрел собеседнице в глаза.

— Насчет востока ты угадал. Но об этом — после тебя. Кстати, ты тоже стандартностью решений не отличаешься. С парашютом на Эверест — это гениально.

— А ты хорошо осведомлена… Те, кто действует стандартными путями долго в игре не держатся.

— А ты выигрывал хоть раз?

— Как и ты нет.

— Откуда такая уверенность насчет меня? — девушка скептически вскинула бровь.

— Я отслеживал действия всех, кто выигрывал последние триста лет. О том, зачем ты в игре я не знаю, но то, что ты использовала бы выигрыш не так как прошлые победители — для меня очевидно.

Глеб сделал паузу, чтобы опять затянуться сигарой.

— Хорошо. Я расскажу тебе о том, как я попал в Игру, и ты, надеюсь, поймешь, зачем я здесь. У меня все началось с реки. — Дарья немного вздрогнула, когда услышала эти слова, но Глеб решил не обращать на это внимание и продолжил рассказ:

— Я вырос у моря. Мой отец был вождем, но это не значит, что я рос в достатке. Солнце нас не баловало, и земля едва отдавала то, что в нее посадили. В набеги, как наши соседи викинги, наш народ не ходил. Меня воспитывали воином, в достаточно суровых условиях. Когда мой отец погиб мне было около шестнадцати лет. Мою мать взял в жены какой-то родственник отца — его жена как раз сошла в могилу за пару лет до этого. Понятно, что я ненавидел его, он отвечал мне взаимностью. Не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы я остался там, но в одну безлунную ночь я один взял лодку отца, которая по праву принадлежала мне, поставил парус, набрал немного золота из запасов отца и отправился в плавание вниз по течению реки. С большой снеккой одному не управится, но со мной была удача, решимость и попутный ветер. С тех пор вся моя жизнь была связана с рекой. Это были разные реки, но они словно слились для меня в одну — долгую речную дорогу. Со временем, вокруг меня собралась целая группа удалых молодых воинов. Я доплыл до самой Византии и повернул назад. Описывать все, что со мной происходило в пути, нет смысла, но к тому моменту, когда я поплыл на север, у меня уже был большой отряд и не один, а целых пять кораблей. Сила, которую уже многие опасались. Там же, на реке, я познакомился с еще одним молодым вождем, которому не сиделось на родной земле. Со временем, он стал правителем в большом городе на той же реке. Я был его другом, правой рукой. Он умер рано, от яда врага. После его смерти я поклялся защищать его малолетнего сына и стал править от его имени. Я вновь дошел до Византии уже на нескольких десятках кораблей, и она пала к моим ногам. Было еще много побед, но вкус каждой последующей был горше предыдущей. Я перестал видеть в них смысл. Мне они уже не были нужны, а моему народу, который, как мне казалось вначале, я делал счастливее, они не были нужны тем более. Разве только женщин, которых я превратил во вдов, мои победы не оставляли равнодушными. Я потом прочел у Екклесиаста то, что понял тогда — «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Все мои достижения и успехи — лишь прах, песчинка в истории народов, которые не сделают счастливее даже малую часть людей, живущих на Земле. Сын моего друга уже возмужал к тому времени, и однажды я снова отвязал ладью и тихо уплыл из города. Как и в свои 16 лет я снова уплывал от ставшей уже родной земли, только не в поисках славы, а ища истину и смысл существования. Тогда я еще надеялся ее найти. Мне хотелось понять — может ли человек сделать хоть что-то, чтобы изменить существующий ход вещей, или это только в руках богов. В таком случае, я очень хотел потолковать с этими богами. В один прекрасный момент у меня в лодке появились два человека в белых одеждах — двое из Жюри. Как ты понимаешь, они предложили мне войти в Игру. Тогда я понял — что вот он, этот шанс, если не выиграть, то хотя бы поговорить с богами — с теми, кто будет более удачлив в игре и получит приз. Я пытался играть 3 раза, прежде чем осознал, что Игра не только не поможет мне, а наоборот — она приносит на Землю несчастий больше, чем можно было бы подумать в начале. Особенно за счет выигравших… Тогда я опять отстранился, на сей раз от Игры, чтобы подумать. И вот, после трех векового бойкота я вновь решил прийти в Игру.

— Зачем? Вновь решил найти в ней истину? — Дарья слушала его внимательно и серьезно. И только по чуть расширившимся зрачкам можно было понять, что в рассказанной истории ее что-то сильно взволновало.

— Это я расскажу, после того как узнаю, зачем ты здесь. Тогда я пойму, сможешь ли ты если не принять, то хотя бы понять мою цель, или мы идем принципиально разными курсами и нам лучше разойтись сейчас.

— Хорошо. Тогда слушай рассказ о моей Реке. Да, да — такое совпадение. Моя история тоже про реку. Я родилась в юго-восточной Азии. Тогда эта земля принадлежала Бирме. Сейчас это земля Таиланда. Наш поселок стоял на большой реке. Мы даже название ее не знали — называли просто Река. Она для нас была все… Река давала и еду и жилье — я родилась в очень бедной семье, а налоги на землю были непомерно велики. Наш дом, если шаткую крышу, да стены из листьев можно так назвать, стоял на сваях на воде. Каждый раз, когда я открывала дверь, я видела эту желтую мутную воду, всегда дурно пахнущую, потому что на воде стоял не только наш дом — таких, как мы, было очень много. Все берега реки были заставлены домиками. По реке мы плавали на «площадь» — место на реке где устраивался рынок из составленных в ряды лодок. На реке мы ловили рыбу, которая и составляла основной наш рацион. Рыба, да иногда плошка риса. Даже умерших мы доверяли реке. Дети же вообще все время проводили в играх в воде или в прибрежной грязи.

Я до сих пор не могу понять, почему я не смогла жить как все. Меня тошнило от вида и запаха этой воды, мне казалось, что все мы постепенно превращаемся в червей, копошащихся в придонном иле в поисках крупинок еды. Даже когда соседский мальчик решился признаться мне в своих чувствах и подарить мне немного цветов, мы стояли по пояс в воде, среди остатков свай от старого и давно сгнившего дома, и протянутые мне цветы тоже пахли илом…

Если бы я знала куда сбежать, то давно уже сбежала бы. Когда мне исполнилось четырнадцать, на меня положил глаз местный богач. Богачом его считали, потому что он имел дом на земле, и даже немного слуг. Жирный, толстый и волосатый, он выглядел как обожравшийся донный червь. Все мои родственники считали, что ко мне пришло счастье, и я стану богатой, а значит, что и они не пропадут с голоду. Я уже отчаялась — я много раз молила Будду, чтобы он избавил меня от этой участи, но все был напрасно. Уже назначили дату свадьбы. И однажды вечером, я сидела на свае над водой, смотрела на эту желтую жижу, осознавая, что вся моя жизнь, впрочем, как и жизнь окружающих меня — это возня червяков в куче навоза. И никаких других вариантов. Так было и так будет в этом месте еще много веков. Тут меня взяла такая злость, от этой безысходности, несправедливости… мне казалось, что я могу дотянуться до небес и порвать их в ярости за то, что они допускают такое…. Такова была тогда моя ненависть и сила в тот момент, что, я физически почувствовала, что я бы смогла это сделать, но тут передо мной, в светящихся белых одеждах, паря над водой возникли члены жюри и пригласили меня в Игру.

— И что, игра помогла тебе?

— Нет. Вначале мне казалось, что я вырвалась из среды придонных червей. Но потом поняла, что просто переползла к червям покрупнее, которые копошатся уже не ради корма, а ради удовольствий, но разница воистину невелика. Сменились масштабы, но люди не стали лучше. Я бы даже сказала, что оказалось еще в более гадком обществе чем жила до этого. И ничего … абсолютно ничего с моей новой силой, даже добыв этот чертов приз, я не смогу изменить.

— Так зачем же ты пришла в ЭТУ Игру?

— Отомстить. Всем остальным, алчущим власти над призом. Понаблюдав за предыдущим победителем, развязавшим вторую мировую войну, я просто почувствовала в себе ту же силу и то же желание что и тогда у реки, за мгновение до того, как меня позвали в Игру. — глаза Дарьи странно блестели. То ли от кипевшей где-то в глубине ненависти, то ли от едва заметных слез.

— Дотянуться до небес и порвать их в ярости? — Глеб подался вперед, внимательно глядя на девушку.

— Да. Именно так. Теперь, наконец, скажи мне — зачем пришел ты? Мне кажется, я это и так понимаю, но хочу это услышать. Ты пришел за истиной, решил, наконец, выиграть, или?

— Нет. Я пришел, чтобы уничтожить Игру.

— Как? — от неожиданного ответа ее глаза чуть расширились, рука замерла, не дотянувшись до бокала.

— Мне кажется, я нашел способ. Я расскажу, чуть позже, потому как сам еще точно не сформулировал эту мысль в вербальную форму для загадывания желания. Но пока… мне кажется, что нам вполне по пути — после некоторой паузы добавил Глеб.

— Наверное. Мести лучше, чем ты предложил, я пока придумать не могу. Ведь и бессмертие игроков тоже должно быть уничтожено, вместе с Игрой?

— Естественно. Теперь ты считаешь меня достойным, чтобы действовать вместе или, как минимум обменяться информацией? — Глеб откинулся на спинку стула и откровенно улыбнулся Дарье.

— Наверное, да, — задумчиво сказала она, вертя бокал, держа его за ножку. — Возможно, я делаю ошибку, но внутреннее ощущение мне говорит, что ты сейчас говорил правду. Мой учитель всегда говорил слушать сначала сердце, а потом уже глупые мозги. Его совет еще ни разу не подводил меня за все эти годы. Сердце говорит, что ты сказал правду. И если у нас действительно общая цель, то потребность в соперничестве отпадает. Какая разница, кто из нас первым достигнет приза, если результат будет одним и тем же, устраивающим обоих?

— Тогда мы поедем к священнику завтра утром?

— Гм… — Дарья наигранно поперхнулась — Так скоро? Мне кажется, что обычно перед этим делают предложение, — усмехнулась она.

— Так ты не нашла ничего на стене? — улыбнулся Глеб.

— На какой стене? … В квартире?! А ты нашел? Там что-то про священника? — оживилась она

— Как видишь, нашел.

— Ты задел мое самолюбие — и где же оно было спрятано?

— Снаружи. На стене, но только снаружи здания. И видно только в инфракрасном свете. По крайней мере, в условиях плохого освещения надпись не видна… может быть, при солнечном свете, ее можно прочесть и так.

— Ты надпись не уничтожил?

— Нет. Пришлось быстро убегать, да я не уверен, что ее так легко стереть, не зная, чем она нанесена.

— О'кей. Ну что, выкладываем все карты на стол?

— По очереди или скопом? — улыбнулся Глеб — Ладно, начнем. У меня есть информация о священнике со стены — «Отец Петр. Храм Петра и Павла» и еще есть координаты… те, что на горе находились.

— У меня координаты из программного кода. Там в коде была цифра 47.

— Вот черт. — Глеб засмеялся.

— Что случилось?

— Именно эту цифру я оставил после себя на вершине горы. В оригинале там было 26.

Теперь настала очередь Дарьи громко и звонко засмеяться. Немногочисленные посетители кафе даже обернулись.

— Это уже не просто совпадения, а прямо чертовщина какая-то. Именно 26 мы оставили в коде на сервере после себя. Похоже, мы стоим друг друга.

— Вы оставили? И много вас?

— А… точно… ты не в курсе. Поехали… я тебе все объясню, — махнула она рукой, вставая из-за стола.

После того как Глеб был представлен Лене, и первый краткий взаимный обмен информацией состоялся, были обсуждены планы на следующий день — сведения о необходимом храме были найдены в интернете без особых проблем, они втроем сели на кухне пить чай. Разговор, как это часто бывает на российских кухнях, постепенно перешел от конкретных вопросов к вопросам общефилософским. Похоже, для Елены при появлении Глеба было снято некоторое внутреннее табу на обсуждение темы бессмертия Глеба и Дарьи

— Интересно — а много ли таких, как вы на Земле?

— Мне самой интересно, — ответила Дарья — подозреваю, что меньше сотни, но явно больше чем двадцать — как-то раз был набор в игру с двумя десятками участников — и туда явно были включены не все существующие игроки.

— А что — условия каждый раз разные?

— Да, конечно. Совершенно непредсказуемые — подготовится к ним нельзя. Принцип один и тот же — есть приз и есть подсказки как его найти, только вот оформляться они могут как угодно — сказал Дарья, а Глеб добавил:

— Как-то раз подсказка давалась тому игроку, который будет официально коронован во Франции. Причем, где именно она была, не знал никто. Как потом выяснилось, ее сообщил главный советник короля сразу после коронации. Во дворце была спрятана половина карты. Представляешь, какая битва за трон тогда разыгралась?

— А как вообще можно готовиться к игре? — допытывалась она — Вы же все-таки умираете, так же как люди. Отличие только в том, что при новом рождении вы сохраняете знания, которые вы получали в прежних жизнях, но в материальном плане вам же каждый раз надо все начинать с нуля? Ведь все эти гонки за призом стоят немалых денег.

— Ничего же не мешает отложить накопленные ценности до следующего раза. — объяснял Глеб — Например, самое элементарное — закопать в нескольких местах — там меньше шанса что случайно найдут. В последний век — два, правда, лучше положить в банк в депозитарий, так чтобы забрать мог любой, знающий код ячейки или имеющий ключ. Только банк надо выбрать надежный. Желательно разбросать накопления по нескольким странам — так как ты не знаешь, где будет в следующий раз игра. Способов множество. Проблема только в том, чтобы в следующей жизни у тебя хватило ресурсов, чтобы добраться до того места, где ты спрятал накопленное. Но и это, по большому счету, лишь страховка. Главное — это опыт. Если ты один раз заработал миллион, то ты уже знаешь, как это делать, и даже начав с нуля, ты опять заработаешь этот миллион очень и очень быстро. Была бы цель. У каждого игрока свои методы подготовки, также, как и свои методы ведения Игры. Вон Дарья, насколько я понял, делает ставку на физические качества и интуицию. Я — на нестандартность решений. Но мы оба принадлежим к одному и тому же классу игроков — а их всего три. Одни занимаются тем, что добывают подсказки, как мы с твоей подругой. Нам важнее наличие свободных ресурсов для перемещения по миру и захвату целей. Вторые — занимаются сбором информации и ограничении возможностей других игроков. Они чаще всего идут на обмен информацией, предпочитая роль этакого паука в центре паутины. Для них важнее агентурная сеть. Третий класс игроков — грубая сила и напор — вот их девиз. Они нацелены на уничтожение конкурентов. После того как добыты основные подсказки, они начинают планомерную охоту на соперников. Если это получается — то после смерти игрока вся уникальная информация, которой он владел, передается всем игрокам. Если убить всех ключевых игроков — получишь все подсказки и без проблем возьмешь приз. Если даже дотянулся не до всех — благодаря скорости и напору, можешь оказаться первым. Этому типу игроку нужно много оружия в ключевых точках планеты и умение с ним обращаться. Кстати… здесь у вас курить можно? — Спросил Глеб, доставая сигару.

— Кури конечно. А когда вы не принимаете участие в играх — что вы делаете?

— Просто живем. Сохраняем все знания и память от предыдущих жизней, а в остальном существуем почти как обыкновенные люди. Физиологически у нас только одно отличие — мы стареем медленнее. Например, в пятьдесят лет мы мало отличаемся от тридцатилетних. Хотя мало кто из нас дожидается старости.

— Почему?

— У нас другое отношение к смерти. Люди ее боятся, а для нас это все равно, что тебе ткнуть кнопку перезагрузки в компьютере. Для нас смерть — это перезагрузка и не более того. Разве кому-то интересно терпеть невзгоды и недуги, которые несет с собой старость, когда достаточно погибнуть и тут же родится снова. Да, первые лет пятнадцать новой жизни тратишь впустую, хотя мы и развиваемся физически быстрее других детей, но зато потом опять сорок-пятьдесят лет живешь в полном расцвете сил.

— Супер. Хотела бы я так. — У Лены заплясал огонек в глазах, и она мечтательно взглянула на потолок.

— Я бы не советовал. Это быстро надоедает. Нужно найти новый смысл жизни, который не заключается в достижении каких-либо материальных ценностей, и с другой стороны, не имеет отношения к богу — так как все современные религии рассматривают жизнь после смерти как основную цель. Вот ты, полагаю православная, хоть в какой-то степени? Весь стимул в христианства в том, что после смерти попадешь в рай. У нас этого нет этого самого главного стимула религий — загробной жизни. Это как временная пауза — после смерти согласится на участие в очередной игре, если она где-то рядом, или родится просто так, независимо от Игры. Многие, не найдя такого смысла существования, деградируют и сходят с ума. Все материальное рано или поздно обретешь. Объездишь весь мир, станешь богат, будешь любим столько раз и столькими скольких захочешь, будешь иметь все что только пожелаешь. Пройдешь через все возможные страсти. Когда в твоем распоряжении бесконечное время — любые цели достижимы и всегда сталкиваешься с пустотой, которая лежит по другую сторону этой самой цели. И что дальше? Что после этого ты сможешь желать? Некоторые пытались заниматься наукой, но, несмотря на свои знания, нигде кроме истории и археологии не преуспели — у простых смертных людей более живой ум. Смерть — это не проклятие рода человеческого. Это скорее благословение. Без смерти невозможно развитие. Даже если у вас после жизни ничего нет и все религии врут — даже если вы уходите в ничто — смерть заставляет вас спешить, стремиться и часто помогает прожить достойную жизнь. Заставляет ценить каждое мгновение жизни. Если бы человечество обрело бессмертие подобное нашему, оно бы давно деградировало до обезьян или даже хуже — уничтожило планету в ядерном апокалипсисе.

— А разве просто следить за развитием человечества не интересно?

— Кому как. Возможно, это спасло бы тебя от сумасшествия, если это тебе действительно так интересно. Меня хранит другая мотивация.

— Мне было бы интересно не наблюдение. Даже если мне все опостылеет через пару веков — все равно, вначале я бы попробовала изменить мир. Это же самая увлекательная цель. Если есть деньги, если не боишься смерти — перед тобой открывается уйма возможностей сделать окружающую жизнь лучше.

— Я тоже так думал, — грустно улыбнулся Глеб.

— А много таких сумасшедших бессмертных ходит по Земле? — Елена все не унималась.

— Мало. Действительно деградировавшие или сумасшедшие лишаются права участвовать в игре и умирают естественным путем.

— И это не удерживает их от сумасшествия?

— Бессмертия лишаешься без предупреждения, а психически нездоровый человек не может оценить своего состояния. Самостоятельно никто не может понять насколько он деградировал.

— А что у вас происходит между жизнями? Вы же где-то находитесь, — после паузы продолжила расспрашивать Лена.

— Каждый называет это место по-своему, — продолжила вместо Глеба Дарья, — ты бы, наверное, назвала его информационным центром. Ты находишься нигде. Не ощущаешь тела. Просто висишь в информационном поле и получаешь всю информацию о мире. Правильнее сказать — только ту информацию, которую хочешь получить. Стоит только задуматься о чем-то, как знания приходят сами собой. Если не планируешь принимать участие в Игре, то выбираешь: где родится, в какой семье. Если вообще хочешь перерождения -такое состояние зависания в пространстве никто не ограничивает по времени. Также ты получаешь информацию о следующей игре и соглашаешься или отказываешься принять в ней участие. В случае согласия, срок и место следующего рождения определяешь уже не ты, а жюри игры.

— А кто они, члены Жюри?

— Кто они и сколько их никто не знает, — ответил Глеб. Каждый из нас видел только одного или двоих, в тот момент, когда нас приглашали в игру. Больше мы с ними не встречались.

***

Приблизительно в то же время, в Вашингтоне собиралась очередная пресс конференция министра обороны по поводу текущей ситуации в Ираке. Среди приглашенных журналистов, под видом представителя одного из не слишком популярных изданий, присутствовал и бывший майор ФСБ. На той же конференции, впрочем, присутствовали и другие сотрудники этой организации, о которых майор пока не подозревал. Он прекрасно понимал, что это мероприятие — единственное место, где его легко можно обнаружить, но надеялся, а точнее был внутренне убежден в том, что его бывшие коллеги не будут настолько расторопны. По его расчетам они сейчас только должны были начать интересоваться его местопребыванием. Спустя несколько минут после начала конференции, Сергей начал постепенно задавать вопросы из своего списка, подготовленные неделю назад лучшими экспертами ФСБ. Некоторые из них были нейтральными, некоторые были очень неприятны для министра, так как речь заходила о количестве потерь сил коалиции. Финальный вопрос, несмотря на свое содержание, по своей сути, требовал от министра назвать произвольное число от одного до двухсот. После некоторой паузы тот сказал

— Ну, допустим, сто двадцать восемь, только не понимаю, что это вам дает…

Дальнейшее Майора уже не интересовало. По оценкам специалистов, эта цифра была с огромной вероятностью нужной ему частью координат.

Эту конференцию транслировали онлайн несколько западных каналов, а сайт CNN выложил ее тут же для скачивания и просмотра зарегистрированным пользователям.

Ольга смотрела трансляцию в реальном времени обращаться к записи ей так и не понадобилось — цифра прозвучала отчетливо. И, судя по нелепости вопроса, она была именно тем самым искомым числом. И сейчас уже было неважно, кто и зачем задал этот вопрос.

По окончанию пресс-конференции майор вышел из здания, и подошел уже было к своей машине, когда почувствовал легкий укол в шею. Через мгновение в глазах у него все поплыло, и тут же сильные и уверенные руки подхватили Сергея и посадили в подъехавший автомобиль скорой помощи. Впрочем, этого бывший майор ФСБ уже не помнил.

Снайпер, сидевший на верхнем этаже дома напротив, снял палец с курка сразу же, как к игроку, вышедшему с пресс-конференции, подбежали трое крепких мужчин. Он тоже слушал прямую трансляцию интервью министра обороны по радио и необходимую информацию получил, а устранять игрока теперь не было смысла. Молодчики из ФСБ сделают это тише и не менее эффективно. Упаковав винтовку, он покинул здание.

Нет необходимости упоминать, что срочная эвакуация бывшего майора на родину прошла гладко, и спустя сутки он уже предстал перед очами крайне заинтересованных в нем людей. Однако никакой пользы они из этого факта уже извлечь не успели.

***

В то время как майор летел в полусознательном состоянии на самолете в Москву, в сопровождении трех крепких молодых людей, Глеб и Дарья подъезжали к храму.

Отец Петр встретил их в небольшом помещении в здании соседнем с храмом. Как только он увидел, кто к нему вошел, то заметно опешил и испугался. Однако, тут же взял себя в руки и указал им на место у стола напротив: «Ну что же… Садитесь, коли пришли. Поговорим»

— Вам, наверное, хочется, чтобы я назвал вам имена остальных демонов, — спросил Петр после долгой паузы.

— Демонов? — Глеб изобразил удивление. Так его уже давно не называли.

— А кто ж вы еще есть? Демоны и есть –бессмертные твари, что играют в свои игры, жертвуя людьми как пешками, и жизнь чужую ни в грош не ставя.

— Не буду спорить с вами. Даже, наверное, соглашусь. Только в одном вы не правы. Мы пришли не за именами, — сказал Глеб. Дарья до этого времени молчала, пристально разглядывая священника.

— Тогда могу предположить, что пришли за жизнью моей, чтобы я никому больше не проболтался…. — Отец Петр также спокойно и изучающе глядел на собеседников.

— Опять ошиблись. Мы пришли просто поговорить. Хотим услышать, что вы, человек непричастный к игре, но хорошо подкованный в теологии и вообще в вопросах морали, думаете по поводу игры. Ваше к ней отношение.

— Интересно. А зачем вам мое отношение? Оно вряд ли поможет вам получить приз раньше. Или исповедоваться в грехах решили? — Усмехнулся Петр — так я людскими душами занимаюсь, демонов не исповедую.

— Нет. Исповедь нам не нужна. У нас лишком разные боги, — усмехнулся в ответ Глеб, — да и понятия о грехах слишком разные.

— Бог един, — холодно заметил Петр.

— Возможно. Пока с ним лично не встречался. Только с божками. Так почему вы так негативно относитесь к игре?

— А как к ней относиться? Скольких людей уже убили в этот раз? Двести? Триста? — Петр говорил, повышая голос…

— Это позволяет плохо относиться к игрокам, а не к самой игре. Извините — приведу пример с Инквизицией. Сколько людей пожгли? Означает ли это что христианство как учение надо обвинять в этом? Нет — костры-то жгли люди.

— Учение Господа нашего направлено во благо, а игра ваша — порождение дьявола изначально, и дьявольскими путями идет — дает бессмертие, вызывает азарт, жажду захватить клад.

— А вы знаете, что содержит в себе приз? — Спросила вдруг Дарья.

— Нет. Это не…

— Тогда я вам скажу, — прервала его Дарья. Она подалась вперед и заговорила быстро и очень эмоционально:

— Приз дает возможность загадать желание. Тому, кто первый дотронется до приза. И это желание, какое бы оно ни было — исполнится. Любое желание. Представьте себе — любое. Оно может быть очень длинным и сложным, но только одно — если ты первый дотронешься до приза и четко сформулируешь его про себя на уровне слов или ощущений, то оно исполнится.

Все это время она внимательно смотрела священнику в глаза.

— Это только подтверждает мои слова о дьявольском происхождении игры.

— Почему же? Желание же может быть любым. Оно может быть направлено и во благо человечества, — заметил Глеб

— Желание одного человека? Демона? Погрязшего во грехе, не признающего Господа? Того, кто шел по головам других к этой цели — а ведь иначе в вашей игре нельзя — и вы считаете, что его желание может быть во благо? Благо для всего человечества может идти только от Бога. Никому не дано решать за других, что есть счастье и что есть благо. Такой человек, или демон, греховен по своей сути и греховны желания его. — Священник говорил уже спокойно и уверенно.

— Что-то я не вижу этого Блага от Господа. Люди умирают от голода, болезней — а у вас один ответ, что все делается по воле его, которая неисповедима. Очень удобная пассивная позиция. Здесь же вам дают реальный инструмент исправить хотя бы часть зла, что твориться в мире. Накормить все голодающих. Прекратить войну. Излечить больных СПИДом. А вы просто боитесь этого инструмента и ответственности, которую он за собой несет, — Дарья говорила жестко и быстро, чуть прищурив глаза.

— И много вы исправляли в прошлые игры? Сколько раз была разыграна Игра? Не знаю правду ли мне внушили или нет — но она вроде уже более тысячи лет идет. Каждое столетие, иногда и чаще. Что-то незаметно уменьшение зла на Земле. В прошлый раз приз был разыгран в 1936-ом? Как раз накануне второй мировой, которая и была его следствием. Знаю, знаю — опять низвожу вопрос от идеи вашей игры до личностей игроков, но ведь какова игра, таковы и игроки. И, кстати, не трогаю пока мысль о том, стоит ли вообще исправлять зло здесь, в царстве Дьявола, когда Господь приготовил нам жилище иное, свободное от зла. Вы не примете этого. Я хочу привести другой пример. Вот вы говорите красиво про исправление зла, но все становится понятнее, когда вы попытаетесь сформулировать свои желания. Не знаю, читали ли вы — произведение Стругацких «Трудно быть богом». Да-да, не удивляйтесь — читать мне приходится не только церковную литературу — там как раз приведен разговор между человеком обыкновенным и человеком всесильным по меркам того мира — почти что богом. И вот человек обыкновенный пытается сформулировать то самое желание, о котором вы тут говорите. И не может — всесильный тут же показывает, к чему приведет это его желание. Заканчивается все просьбой стереть с лица того мира все человечество. Которую всесильный отвергает из милосердия.

— И что — не стоит и пытаться? Мы пришли к вам потому, что, похоже, реально имеем возможность быть теми, кто придет к призу первыми. И сейчас я спрашиваю у вас. Если бы вы, — Глеб выделил слово «вы», — были бы тем, кто дотронется первым, что бы пожелали именно вы? Это нет праздное любопытство. Представьте сейчас всю серьезность момента. Еще добавлю, что если ничего не пожелаете вы, то пожелает тот, кто придет за вами, причем тот, кто шел к цели по трупам, и кому вы, это право желать, не можете доверить не при каких условиях. Представьте, что у вас нет возможности и морального права убежать от проблемы выбора этого желания.

Глеб наклонился вперед и пристально смотрел в глаза священника. Тот задумался. На минуту закрыл глаза. В небольшой комнате, имевшей в отличие от других подсобных помещений храма вполне аскетичное убранство, повисла напряженная тишина. Наконец Петр открыл глаза.

— Я бы пожелал, чтобы Господь навсегда избавил меня и других от возможности загадывать такие желания, за которые приходилось бы расплачиваться всему человечеству. — Твердо сказал он. Дарья глубоко вздохнула. Глеб улыбнулся:

— Спасибо, святой отец. Примерно этот ответ мы, наверное, и хотели получить. Просто перед своим решением мы хотели бы узнать, что бы решил смертный человек. Тот, который, возможно, лучше нас знает нужды и беды остальных людей — мы, все-таки, уже несколько оторваны от понимания и принятия мировоззрения смертных. Теперь, наверное, я окончательно уверен.

Они поднялись. Попрощались они почти тепло. Уже на выходе Отец Петр сказал:

— Люди из госбезопасности просили меня сообщать о том если кто-то из вас объявится у меня… Они тут — дежурят недалеко. Так вот… пусть Бог простит меня, если ошибаюсь, но вы другие, не такие как остальные из вашей Игры. В вас еще есть что-то от человека, есть искра божья. Маленькая искра, хоть вы и не хотите этого признавать. Так вот. О вас я сообщать никому ничего не буду. Прощайте.

***

Когда Глеб и Дарья вернулись в квартиру Елены, та встретила их с распечаткой содержания последней пресс-конференции министра обороны.

— Вот. Дарья просила меня выуживать всю информацию по этому перцу, которую вообще можно найти в сети. Может вам понадобится — он интервью дал сегодня ночью.

Таким образом, к вечеру четырнадцатого дня они получили все координаты приза, и расставляли точки на карте. Глеб диктовал комбинации чисел, Даша искала их по картам.

— 128 восточной долготы, 47 градусов северной широты

— Место на Малом Хингане, на севере Китая.

— 128 восточной долготы, 47 южной

— Мимо — это море. Островов нет.

— 128 восточной долготы, 12 северной широты

— Море. Мимо, дальше.

— 128 восточной 12 южной.

— Остров. Баттерет. Вроде Гвинея — короче, чуть северо-западнее Австралии.

— 128 восточной 26 северной

— Остров Окинава. Северная часть. Поставила отметку, давай дальше.

— 128 восточной, 26 южной.

— Пустыня в Австралии. Практически центр пустыни.

— 128 западной…

— Стоп. 128 западной почти целиком идет по морю. В нужных нам широтах точно море.

— Итак. Предполагаем, что в море они приз не размещали. Прятать на дно — получается слишком недоступно из-за больших глубин. Оставить приз на поверхности — слишком заметно и трудно закрепить. Остается четыре примерные точки — каждая из которых, если добавить варианты координатных минут, еще и раздваивается. Окинаву бы я отмел — слишком густо заселена. Координаты как всегда, дают место с точностью до пары километров. В заселенной местности приз нужно хорошо прятать, в таком случае, на площади в четыре квадратных километра, да еще в почти городских условиях, его не найти никогда, да и шанс, что наткнется кто-то посторонний — велик.

— Согласна. Микроскопический островок между Гвинеей и Австралией я бы тоже пока отложила. Почти по тем же причинам, населения там меньше, но остров они знают, как свои пять пальцев — это точно. Я как-то жила на похожем острове. Спрятать что-либо незаметно от них — маловероятно.

— А приз — он как вообще выглядит? — встряла в разговор Елена.

— Как шар. Очень похож на хрустальный, слабо светится. Диаметр примерно двадцать пять сантиметров. Может быть спрятан в коробку или вообще во что угодно, но, как правило, его или его упаковку можно заметить издалека.

— Итак, остается две области. Равновероятные, как я бы сказал, — резюмировал Глеб.

— Горы на севере Китая или пустыня в Австралии.

— Лед или жара.

— Очень на них похоже. Никогда не дают однозначных вариантов. И очень любят контрасты, — фыркнула Даша.

— На кого похоже — на Жюри? — Спросила Елена?

— Угу. На них, родимых. Ну и что будем делать? — Дарья слегка закусила губу и взглянула на Глеба.

— Первый вариант — это разделиться — я еду в Китай, Дарья — в пустыню, или наоборот. Но он нам не подходит.

— Почему? — опять спросила Лена.

— Да, действительно, почему? — удивленно вскинула бровь Дарья.

— Мне кажется правильным, чтобы мы нашли приз обязательно вдвоем. Ради этого я даже готов рискнуть тем, что мы ошибемся с местом.

— Думаешь, можно загадать желание сразу двоим?

— А кто-нибудь пробовал? В правилах игры это не оговаривается.

— Действительно. Игроки скорее уж поубивают друг друга, чем позволят другому подойти к призу.

В то же время, но на другой стороне планеты обладатель снайперской винтовки точно также, разложив карту на полу какого-то заброшенного ангара втыкал флажки в отдельные участки карты. Наличие трупа, лежащего в луже крови в нескольких метрах от него, похоже, ничуть не смущало игрока. Пропажу одного из сотрудников компьютерной компании обнаружат только через день-два, а труп будут искать еще долго — на территорию этого заброшенного склада, судя по пыли, последний раз заходили не менее года назад. В следующий раз наведаются сюда вообще неизвестно, когда еще.

В углу ангара стоял офисный стол с компьютером и принтером. На ручке кресла, стоящего рядом со столом, были видны остатки скотча, которым либо связывали ноги пленнику, либо залепляли ему рот, в то время как он сидел за клавиатурой. На столе тоже виднелась кровь.

К величайшему сожалению, у киллера не было четвертого числа. Он не делал ставок на Ольгу и не отслеживал ее перемещения, предполагая, что горной подсказки первой ей точно не достичь. Однако, судя по всему, ей это удалось. Либо ей, либо тому неизвестному игроку, устроившему панику в самолете. Так или иначе, три числа были у него, и оставалось только надеяться, что число на горе означало минуты, а не градусы в координатах. В этом случае у него был серьезный шанс найти приз. Прокрутив в голове примерно те же мысли, что и Глеб с Дарьей, он остановился на точке в Австралии.

Ольга потратила целых два дня на то чтобы найти и охмурить того самого программиста, что написал необходимый модуль, содержащий нужный код. Он был внештатным сотрудником и проживал даже не в США, а в Индии. Зачем ломится на защищенный сервер, если нужный файл лежит на его домашнем компьютере? Неосторожный молодой человек привел новую знакомую, которую он подцепил в одном из ночных клубов Бомбея, прямо к себе домой. После нескольких часов развлечений, когда они уставшие лежали на кровати, она вдруг спросила его о работе. Изобразив простушку, она попросила ей показать, что же он делает с этим железным ящиком, ибо в компьютерах она совершенно не разбирается. Как и любого, увлеченного своей работой человека, его не требовалось долго упрашивать — соскочив с кровати, он включил компьютер, ввел пароль на вход и подключился к сети. В то же самое мгновение две руки девушки ласково обвили его шею, и внезапно, став очень жесткими и сильными, рывком развернули его голову, сломав шейные позвонки.

Спихнув труп со стула, Ольга уселась за компьютер, хладнокровно поставив одну из босых ног на мертвого индуса, как на подставку, и быстро застучала коготками по клавишам. Через пару минут искомое число было у нее. Совершенно неожиданно, им опять оказалось сорок семь — то же самое, что она нашла на горе. Измененный Дарьей и ее подругой код на сервере никак не отразился на локальной копии файла, хранящейся на компьютере программиста. Открыв на в интернете карту мира, она начала подбирать координаты необходимой точки. Так как два из четырех чисел совпадали, она довольно быстро остановилась на координатах, расположенных в горах в Китае.

В тот же вечер суммированием накопленных знаний занимался еще один человек, занимающий должность полковника ФСБ и не имевший к игре никакого, казалось бы, отношения. У него в распоряжении были показания священника, и, соответственно координаты из взорванного банка. Также он имел и запись того самого интервью министра обороны США и естественно быстро понял зачем майору понадобился этот спектакль. Сервер любой компьютерной компании для столь влиятельной организации тоже не представлял собой какую-либо значительную сложность, и третье число было получено практически сразу, как только он выяснил, что эти цифры означают и где их искать. Он также получил и четвертую цифру после долгого допроса всех участников инцидента на вершине горы — один из них таки вспомнил про бумажку и про то, что было на ней написано. К сожалению, самый ценный свидетель — захваченный живой Игрок, майор ФСБ, был потерян. Полковник не знал, и не мог знать, что мастер из древнего японского клана Такеда, каким когда-то в прошлом являлся его бывший подчиненный, не нуждался ни в каких дополнительных инструментах для самоубийства кроме собственного разума. Как только он пришел в себя и трезво оценил обстановку, поняв куда его везут и как долго он сможет сопротивляться допросу с применением всех известных ему средств, он сконцентрировался и остановил свое сердце. К сожалению, обнаружить это смогли лишь тогда, когда реанимация уже была невозможной. Заключенный из Бутырки, как оказалось, тоже покончил с собой, поняв, что Игра для него закончена. «Видимо, при обнаружении следующего игрока надо устранить все возможности для самоубийства сразу же», — думал полковник: «ибо инстинкт самосохранения у этих личностей, похоже, отсутствует напрочь.»

Полковник распорядился об отправке оперативных групп во все точки с координатами, приходящимися на сушу. У него были сильные сомнения, что у кого-то из игроков найдутся батискафы для ныряния на морское дно. Всем группам было дано задание обнаружить подозрительный объект (как он выглядит и что из себя представляет полковник как раз и собирался выяснить у пленников), блокировать доступ к нему и моментально информировать его о находке, ни в коем случае не прикасаясь к ней и не пытаясь переместить объект. О том, что находка должна исполнять желания он уже узнал от священника, но использовать ее по назначению не собирался. Эту возможность он оставлял на крайний случай, если при попытке перемещения объект активируется и потребует желание. В идеале, он должен был быть доставлен в один из закрытых исследовательских центров, где будет предпринята попытка понять механизм его действия, а также попытка выхода на его создателей.

Пятнадцатый день игры

Глеб и Дарья прилетели в Сидней поздно вечером. Благодаря помощи Елены и деньгам Дарьи со старого депозитного счета, им удалось зафрахтовать небольшой самолет еще из Москвы, и теперь, не выходя из аэропорта, переместившись в соседний терминал, они сели в четырехместную, навевающую недобрые мысли о бренности существования конструкцию, когда-то, лет тридцать назад, наверное, гордо именовавшуюся самолетом. Сделав пару дозаправок, спустя четыре часа самолет приземлился на шоссе возле небольшого поселка Warburton. Городок насчитывал около сотни домов, но, тем не менее, имел целых две небольших придорожных кафешки. В одной из них они и решили перекусить, прежде чем двигаться дальше. Раскрыв ноутбук, Глеб и Дарья, под внимательными и изучающими взглядами единственной официантки и троих местных мужчин, занялись изучением дальнейшего маршрута.

— Смотри — показывал на экран Глеб — у нас есть две точки, так как у нас есть два значения для минут, и мы не знаем, какое из них относится к долготе, а какое к широте. Точки расположены на расстоянии около 75 километров друг от друга. Отсюда, из города, идет дорога… вот она… Blackstone Warburton road. Она проходит очень близко, всего в километре, от нашей первой точки и довольно далеко от второй. Предлагаю все-таки поехать по ней, затем наведаться в первую точку и потом уже пытаться добраться до второй.

— Это что, горы? Черт, … почему на той карте в Москве здесь была нарисована пустыня? Насколько я понимаю от первого пункта до второго не то, чтобы дороги нет, а вообще — горные перевалы?

— Нет. Это просто каменистая пустыня — перепад высот посмотри — от 500 метров до 450 метров над уровнем моря. Это невысокие холмы. Но идти по ним — радости мало. Нам нужен внедорожник. Хороший внедорожник. Чтобы угол 45—50 градусов брал. Хотя не факт, что и он проедет.

— Посмотри-ка вон туда — Дарья кивнула на окно — Мне кажется, что этот парень должен без проблем кататься по окрестностям. Следовательно, его машина — то, что нам подойдет лучше всего.

За окном остановился Range rover шерифа.

— Как ты думаешь, сколько тут полицейских в этом городке? И сколько у них машин? -спросил Глеб лукаво улыбаясь.

— Скорее всего, двое-трое. Один диспетчер, один шериф, и кто-нибудь из младших чинов. Такая машина, должно быть, только одна. Хотя… я в Австралии не жила ни разу. Могу и ошибаться. Но твою мысль я поняла. Действуем? Других-то шансов, скорее всего, уже не будет.

— А он сам как раз сюда идет. Познакомится. Не часто же к ним на самолете иностранцы прилетают.

Шериф, не торопясь, вошел в кафе, поздоровался с официанткой, перекинувшись с ней парой шуток, хлопнул по подставленным ладоням завсегдатаев, после чего подошел к дальнему столику, где сидели двое иностранцев с крайне бледной для этих мест кожей. Они к этому моменту, похоже, закончили обсуждение, свернули ноутбук и убрали его в рюкзак.

К несчастью для себя, все это время, идя от входной двери к их столику шериф не нашел ничего лучше, чем вертеть на пальце ключи от машины. Молодые люди, закончив упаковывать вещи, ожидающе, с какими-то странными улыбками, посмотрели на него. Но как только он открыл рот, чтобы поздороваться, невысокая темноволосая девушка совершенно неожиданно сказала на чистом британском английском: «Спасибо»

— За что? Удивился Шериф.

— За ключи, — широко улыбнувшись, добавила она, и вдруг, мелькнув перед глазами словно молния, схватила его за шиворот, и легко, словно котенка за шкирку оторвала от земли и приложила со всей силы головой о стол. Быстрым движением, выхватив у него из кобуры пистолет, девушка направила его на ошеломленных посетителей, в то время как ее напарник поднял ключи от машины, и, сняв с пояса полицейского наручники, хитрым образом, переплетя руки и ноги, пристегнул его к скамье. Ключи от наручников были на той же связке, что и автомобильные.

— Спокойно, это не ограбление, но если кто-либо из вас сделает слишком резкое движение, то получит пулю в колено, — спокойно сказала девушка.

Никто из трех завсегдатаев не имел никакого желания проверять достоверность этого заявления, поэтому странная пара беспрепятственно прошла мимо них, села в полицейскую машину, и, подняв клубы пыли, умчалась по дороге.

Возмущению маленького городка не было предела — такого наглого налета, да еще на сотрудников полиции местные жители не могли припомнить на своем веку. Волна народного гнева нашла себе применение довольно быстро — узнав по какой дороге бандиты покинули город, и легко поняв, что доехать до ближайшего населенного пункта через эту пустошь они не смогут, так как, по словам освобожденного от наручников Шерифа, в машине оставалось меньше половины бака, мужское население города быстро разошлось по домам и, спустя четверть часа, собралось обратно, на главной площади города, вооружившись винтовками и револьверами. Нашлись и добровольцы с вместительными внедорожниками и фургонами. Таким образом, спустя неполный час разгоряченное мужское население уже полностью было готово к погоне, но их планам не суждено было сбыться так быстро — на дороге с другой стороны показалось облако пыли. Наскоро перегородив дорогу, шериф с новыми помощниками решили подождать, кого же еще может принести в этот недобрый день в их городок…

Заметив неожиданную преграду довольно поздно, водитель джипа не стал разворачиваться и пытаться объехать город, а направил свою машину прямо на ограду чьего-то дома, минуя поставленные поперек площади автомобили, снес забор, испортил превосходный английский газон, который в этих засушливых местах было кране непросто вырастить, и выскочил на площадь уже обогнув толпу и преграду на дороге. Видимо, этот газон принадлежал одному из вооруженных мужчин, так как он с криком, который наиболее адекватно можно было бы перевести на русский как «убью падлу» вскинул винтовку к плечу и выстрелил по колесам удаляющегося джипа. Этот выстрел, хоть и ушел в пустоту, прозвучал как сигнал для остальных — и через пару секунд вдогонку третьему члену банды (а кем же еще ему быть), которая утром ограбила самого шерифа, прозвучал целый залп. Автомобиль резко вильнул на лопнувшей шине, и опрокинулся. Площадь огласилась радостными криками, и толпа мужчин побежала к месту аварии. Заднее стекло джипа вылетело под ударом ноги, и практически в упор по подбегавшим людям изнутри автомобиля ударила очередь из автомата.

Неравный бой мужского населения города с одиноким киллером был недолгим, но кровавым. Прежде, чем преступник таки получил пулю в голову, было ранено около десяти человек, к счастью, большей частью легко — и только троим необходимо было срочно ехать в госпиталь, и еще четверо убито первой же очередью. О возобновлении погони за уехавшими бандитами речи уже не было — помощь раненым была гораздо более актуальна. Шериф сообщил о происшествии в вышестоящие инстанции и вместе с двумя помощниками на двух небольших фургонах повез раненных в сторону ближайшей больницы. Примерно на половине дороги они с удивлением пронаблюдали, как в сторону их городка, вдоль шоссе, на малой высоте пронеслись три военных вертолета.

Двое, наделавших столько шуму в провинциальном австралийском городишке, тем временем, сверяясь с GPS навигатором, мчались по пустой дороге, уходящей в пустыню.

В навигаторе одновременно отображалось два маршрута — к первой, ближайшей точке, где мог бы быть приз, и отдельно — ко второй, скрытой в глубине каменной пустоши.

Когда маленький треугольник приблизился к тому месту, где маршруты расходились, Глеб, до этого хранивший молчание, неожиданно произнес:

— С одной стороны, с точки зрения логики — нам, конечно, надо было бы сначала обследовать точку возле шоссе, а уже потом ехать через пустыню. Если за нами есть погоня, то вернуться потом к шоссе будет делом непростым… Нас тут встретят, и боюсь, очень неласково.

— Твоя фраза явно построена так, словно есть еще какое-то «но». Договаривай уж… — Дарья поправила зеркало в солнцезащитном козырьке так, чтобы видеть дорогу сзади.

— Я это «но» от тебя хочу услышать. Ты, как женщина, лучше дружишь с интуицией. А логика, в применении к действиям жюри, вообще инструмент ненадежный. Тебе-то как кажется в данный момент.

— Гм… — Дарья ненадолго задумалась — если говорить откровенно, то мне этот план не нравится. И не из-за погони. Мне кажется, что мы в таком случае, почему-то, просто не успеем. Я чувствую, что кто-то уже мчится нам вслед. Пока еще далеко, за горизонтом. Но прокопайся мы тут, возле шоссе, он достигнет приза раньше. С каждым метром, который мы проезжаем по этой унылой дороге — я чувствую, как у нас из пальцев ускользает этот наш приз.

— Я потому тебя спросил, что мне этот до омерзения логичный план и самому не нравится. Только вот никак не пойму почему. Поэтому — делаем так: — И Глеб, крутанув руль, съехал с дороги и, поднимая клубы пыли, поехал в бескрайнюю каменистую пустошь, согласно второй красной линии на GPS приемнике.

Через сорок минут бешеной езды холмам, когда подвеска даже такого внедорожника, уже стала не просто стучать, но и где-то жалобно выть и скрести железом о железо, они снизили скорость. Точка, означающая их положение на карте наползла на крестик заданных координат. Необходимо было начинать детально обследовать местность.

— Один раз, очень давно, лихой казак рассказывал мне прием — как найти спрятавшегося в траве лазутчика — когда ты точно знаешь район поисков. Садишься на коня и начинаешь ехать по сужающейся спирали. Мы сейчас поступим также, только наоборот — поедем отсюда и по расширяющейся спирали. Думаю, шага в метров двести между витками достаточно — приз никогда вот так посреди поля не валялся. Это всегда чем-то приметное место. Так, что ищем любой необычный объект на местности — странные нагромождения камней, пещеры, ямы…

— Не считай меня за дуру — я это и так знаю. Поезжай быстрее. Я чувствую, что мы все равно опаздываем. Ты смотришь направо, я — налево.

Наблюдение было делом нелегким — обветренные камни самого разного размера и самых причудливых форм были раскиданы по каменистым холмам сплошь и рядом. Холмы тоже мало напоминали плавные швейцарские ландшафты — это были старые, разрушенные эрозией скалы, с острыми очертаниями, некоторые с отвесными стенами. Красноватый оттенок пустыни создавал ощущение марсианского пейзажа.

Примерно на четвертом километре такого маневра Дарья вдруг вскрикнула: «Стой». Глеб резко ударил по тормозам — джип проскользил еще пару метров по смеси песка с гравием и остановился.

— Сдай немного назад — метров на пять-десять. Только медленно. — Дарья напряженно всматривалась куда-то вдаль, сняв солнечные очки и прикрыв глаза ладонью.

Глеб послушно включил заднюю передачу и медленно проехал немного задом.

— Стоп. Вон смотри — слева, кажется, какая-то дыра в холме. Похоже на пещеру. Дарья показала пальцем.

Примерно в полукилометре от них холм прорезала по вертикали какая-то черная линия.

— Точно. Похоже, видно ее только с этой точки. Несколько метров вперед или назад — и она скрывается из вида из-за валуна рядом.

Глеб повернул машину в ту сторону и вплотную подъехал к холму, точнее — к небольшому плато с отвесными стенами из рассыпающегося песчаника. Среди нагромождения камней у основания плато теперь явно была видна узкая щель высотой около двух с половиной метров и шириной в полметра. Луч фар высветил только самое начало пещеры — проход в камнях сворачивал влево.

Как только двигатель заглох, они оба услышали далекий, чуть слышный стрекот.

— Вертолеты! — Воскликнула Дарья.

— Вылезай, быстро.

Как только девушка выскочила, Глеб развернул внедорожник, придавил полицейским карабином педаль газа, и выпрыгнул из машины. Взревев мотором Range rover рванул по пустыне прочь от холма.

— Быстрее, внутрь — Глеб подтолкнул девушку вперед себя к входу в пещеру…

***

Долго идти им не пришлось. В пещере не то, что спрятаться — просто стоять, не высовываясь наружу было проблематичным. Узкий лаз вел, постепенно сужаясь, всего на три метра в глубь скалы. К концу пещера стала такой узкой, что Глеб был вынужден остановится — он не пролезал дальше даже выдохнув. Дарья, освещавшая путь фонарем, смогла протиснуться внутрь на метр дальше, чтобы упереться в стену и убедится, что никаких боковых ходов дальше нет.

— Что там? Тупик? — Спросил Глеб.

Девушка посветила фонарем под ноги, затем на стены.

— Да. Ничего нет. Стена. Старый песчаник везде. И никаких ручек типа «дерни меня, и дверка откроется»

— Черт! — Глеб с досады стукнул кулаком о ближайший выступ на стене.

— Ну что — возвращаемся? — после паузы тихо спросила Дарья.

— Выключи фонарь. Мне кажется его свет видно снаружи. Подождем — посмотрим, что будет делать вертолет и его пассажиры. Может быть Приз вовсе не в этом районе и нам еще повезет.

— Да, логично…

— Быстрее выключи фонарь! — вертолет уже близко.

— Я же уже выключила…

— Какого черта?

Пространство вокруг все еще озарялось слабым бледно-голубым светом. До этого слабое свечение воспринималось как рассеянный свет от фонарика, но сейчас стало очевидно, что свет идет откуда-то еще. Глебу источник света не был виден — единственное, что он мог разглядеть впереди достаточно хорошо — это спину Дарьи.

— Откуда же тогда свет?

Дарья молча смотрела вверх.

С трудом протиснув голову еще немного вперед и заглянув вверх, он увидел отверстие в потолке пещеры, откуда лился слабый, но ровный бирюзовый свет.

— Кажется там дыра вверху, или окно. Закрыто каким-то прозрачным голубым стеклом.

— Глеб. Это не стекло и не окно. Это естественное отверстие, а на нем просто лежит сверху что-то, что светится. Это ОН! Это точно ОН!

— Точно сверху? Не здесь, в пещере, прикрепленный под потолком?

— Да. Абсолютно точно. Нам надо выбраться наружу и залезть на чертов холм. То, что мы ищем лежит точно над нами, прикрывая дырку в скале.

— Тогда бежим. Надеюсь, еще успеем.

Выбравшись наружу, Глеб сначала невольно зажмурился от яркого света — на пару мгновений. Затем, надев солнечные очки, и прикрыв глаза рукой, посмотрел в сторону удаляющегося джипа. Он уже был в нескольких километрах от холма — и вертолет как раз кружил над ним. Фонтанчики пыли вокруг джипа, выбиваемые пулеметными пулями, были отсюда незаметны, но Глеб знал, что они там есть. Огненные вспышки работающего пулемета были видны лучше.

Схватив еще жмурящуюся от света Дарью за руку, он потащил ее вверх.

В это момент из-за соседнего холма вынырнул хищной птицей второй вертолет и резко пошел на снижение.

Сидевшие внутри бойцы в черной униформе спецназа стали невольными свидетелями настоящего шоу скалолазов-профессионалов, повторить которое не решился бы ни один из них. Глеб и Дарья в это время показывали сумасшедшую скорость восхождения на невысокую, но практически отвесную стену плато, демонстрируя все, чему они научились в течение десятков жизней. Командир отряда спецназа не мог понять, к чему стремятся эти двое, поэтому решил зайти им навстречу и высадить десант сразу на вершине плато. Им нельзя было дать достичь объекта, но предварительно стоило понять где вообще находится этот объект, а эти двое сумасшедших скалолазов похоже знали куда спешат.

Как это всегда бывает в минуты максимальной концентрации сил и энергии, время словно замедлилось для обоих игроков. Глеб и Дарья мучительно медленно перепрыгнули последний выступ перед плоской вершиной холма и успели увидеть, как метрах в пятидесяти от них, из зависшего вертолета, с неспешно вращающимися лопастями опускаются на каменистую площадку плато сброшенные веревки. Бросившись, а в их субъективном времени неспешно поплыв, в сторону нагромождения камней примерно над тем местом, где они видели в потолке пещеры загадочный свет, они достигли ближайшего большого валуна к тому моменту, когда солдаты в черной униформе спецназа уже касались ногами земли, поднимая к плечу автоматы. Видимо, уже поняв к этому времени, куда спешит эта парочка, бойцы решили стрелять на поражение. Первая очередь выбила султанчики пыли из песчаника над головой Глеба, когда он, вслед за напарницей нырнул между двух больших камней. Находясь под временным прикрытием естественной каменной стены, он поднялся с земли, сплюнув набившуюся в рот пыл, и посмотрел на Дарью. Девушка опустилась на колени, протянув руки ладонями вперед, как обычно протягивают озябшие руки к костру. Возле ее ног, в небольшом углублении, чуть прикрытый сверху причудливой формы валуном, и закрытый от постороннего взора со стороны, лежал небольшой, размером с футбольный мяч и переливающийся дымчато-пастельными оттенками голубого, бирюзового, розового и желтого, шар.

Дарья подняла глаза на Глеба. «Мы нашли», — прошептала она.

Глеб опустился на колени рядом. Взял ее за руку.

— Ты готова? У нас мало времени. Надо формулировать про себя — и очень четко. — Глеб опустился на колени рядом.

Дарья улыбнулась.

— Почти. Секунду — и, повернувшись, быстро, но нежно поцеловала напарника. — А то, кто его знает, что будет после. Теперь готова.

Глеб улыбнулся и взял девушку за руку.

— Все будет хорошо. Я так чувствую. Начинаем.

Они, продолжая держать друг друга за руки, одновременно дотронулись ладонями до шара и закрыли глаза. В ту же секунду окружающий их мир подернулся легкой, едва заметной дымкой и словно отгородился невидимой, но ощутимой стеной от двух игроков. Ни бегущие к ним спецназовцы, ни вынырнувший из-за холма и изготовившийся стрелять еще один вертолет — ничто уже не волновало и совершенно не касалось их. Сконцентрировавшись на своих внутренних ощущениях, они заполнили свой разум, всю свою суть, сильнейшим желанием, сформулированным не в словах, но в ощущениях внутренней потребности… предельно важной, жизненно важной потребности…

Потребности остановить Игру.

Навсегда.

Запрыгнувший на валун спецназовец успел увидеть, как с легким хлопком двое стоящих на коленях людей исчезли. Вместе с ними исчез и загадочный предмет, которого они касались руками.

В тот же момент молодая блондинка, едущая в старом внедорожнике рядом с проводником-китайцем, к великому его изумлению, внезапно схватилась за сердце, тихо всхлипнула и перестала дышать. Старик остановил джип, пощупал пульс пассажирки, философски пожал плечами, после чего спокойно развернул машину и поехал обратно в свою деревню.

Вне игры

Двое очнулись посреди большого пространства, ограниченного стенами из плотного тумана. Это было не обычное постепенное возвращение из обморока или комы — сознание нахлынуло на них сразу, волной ощущений и мыслей. Помогая друг другу, они поднялись с колен и огляделись вокруг. Ровный пол из плотно подогнанных крупных плит черного мрамора и неясное чувство наличия стен рождало ощущение громадного зала. Потолком у зала служило антрацитово-черное небо, покрытое миллиардами ярчайших звезд — наверное, именно так должен был бы выглядеть небосвод, не будь у земли атмосферы. Воздух вокруг, казалось, застыл в неподвижности — не ощущалось ни малейшего ветерка, ни каких-либо запахов. Стеклянная неподвижность наполняла пространство. Нарушалась она только легкой игрой переливов шелка длинных мантий семерых человек, выстроившихся полукругом, центром которого являлись фигуры мужчины и женщины, держащихся за руки. Однако, двое бывших игроков не ощущали никакой угрозы от стоящих перед ними. Наоборот — казалось, что в воздухе витает какая-то, пока неясная им, торжественность.

Человек, стоящий в центре ряда жюри, не выделявшийся среди других, впрочем, ни ростом, ни одеянием, выдержав паузу, произнес глубоким и сильным голосом:

— Я приветствую двух новых членов Совета! — Глеба, открывшего рот для вопроса он остановил властным жестом руки — Я знаю, что у вас сейчас есть множество вопросов. Вы получите на них ответы. Какие-то прямо сейчас, какие-то позже. Времени у нас и у вас теперь достаточно. Не спешите.

Я кратко объясню вам что с вами произошло и где вы очутились.

Это зал Совета, новыми членами которого вы теперь являетесь.

Историю возникновения Совета и появление первых его членов я описывать сейчас не буду — все это позже вы сможете найти в библиотеке, или расспросить самих Основателей. Факт состоит в том, что мы являемся той силой, которая неявно управляет общим вектором развития человечества. Мы не вмешиваемся в происходящие на Земле локальные процессы. Наша задача вообще — снизить степень нашего вмешательства в дела человечества до минимума. Мы лишь стражи, следящие за тем, чтобы цивилизация не шагнула случайно в пропасть, или за ту грань, откуда уже нет возврата. Мы, словно садовник, следим, чтобы человечество развивалось гармонично и находилось в равновесии.

Однако, находясь в изоляции от остальных людей, мы, постепенно, можем потерять связь с реальностью. Чтобы предотвратить это, было решено, что в совет нужен постоянный приток новой крови — людей, ответственных и достойных того, чтобы решиться на определение путей развития всей цивилизации, но при этом, еще не забывших, что значит — жить среди людей. Такое обновление нужно было не часто — два-три раза в тысячелетие было бы достаточно.

Весь вопрос состоял в проблеме критериев отбора.

Но когда, то — несколько тысяч лет назад, и этот вопрос был решен.

Совет придумал испытание для того, чтобы отобрать из всего человечества одного или двух наиболее достойных. И Совет нашел человека, который прошел испытание. Но после окончания испытания, члены Совета осознали, что вместе с изменениями, происходящими в мире — нужно менять и критерии этого отбора. После этого, было принято второе решение — что следующее испытание или иной способ отбора достойнейших придумывают новые члены совета, так как они наиболее точно представляют себе изменившиеся реалии человеческой жизни на Земле.

Тысячу двести лет назад я и мой напарник пришли в совет.

И спустя некоторое время я предложил «Игру» как систему отбора новых членов совета.

Как вы знаете, в Игру не попадали просто так. Там оказывались только те, кто чувствовал неправильность в развитии окружающего общества, кто умел ставить себя вне социума, но, при этом, не боялся ответственности при принятии решений.

Именно тот, кто показал бы в своем желании, после достижения приза, не реализацию личных амбиций и проектов, а истинную заботу о человечестве в целом — мог попасть в Совет. Критерии, безусловно, были не столь односложны, как я сейчас описываю. Там было несколько параметров… Но в итоге я готов поздравить вас… Вы — именно те, кто прошел это испытание. Отныне и до той поры, пока вы не захотите добровольно отказаться от данной вам власти — вы полноценные члены совета.

Девятый день после окончания игры

Елена уже неделю пребывала в глухой и безнадежной депрессии. Подруга, вместе с внезапно объявившимся вторым игроком, уехав в Австралию, не подавала никаких сигналов. В таком случае, по ее же словам, можно было смело считать, что она погибла в борьбе за гипотетический приз. Во всех остальных случаях Дарья должна была прислать весточку.

Перспектив выхода из депрессии Елена не видела никаких. Была бы мужиком — ушла бы в запой давно, но крепкий алкоголь ей всегда претил. Не хотелось ни работать, ни даже есть или спать. Компьютер тоже был включен скорее по привычке — без знакомого шелеста кулера она в таком состоянии, не могла даже заснуть по-человечески. Даже в интернет она уже третий день не выходила.

Часы тихо проходили мимо, словно обтекая ее и оставляя вне потока времени — сидящую в большом черном кресле, положившую подбородок на сложенные руки и уныло смотрящую в окно. Она словно выпала из времени и из окружающей ее суеты жизни.

Тот факт, что в комнате произошла какая-то перемена, не сразу дошел до ее сознания. Несколько секунд она прислушивалась к окружающим шумам, пытаясь понять, что же вывело ее из подвешенного состояния.

За спиной опять раздался тихое и деликатное покашливание.

Лена резко развернулась на крутящемся кресле, и оторопело уставилась на две фигуры в темных бесформенных балахонах. Однако, замешательство длилось не более секунды.

— Даша, — кинулась она к подруге, и, подбежав, обняла ее — почему так долго? Я уж извелась вся… Что случилось у вас? Как Приз? Ничего не вышло?

— Почему же… вышло, — еле заметно улыбнулась Дарья, поглаживая ее по спине. Что-то в этом тоне — в том, как была сказана эта фраза — насторожило Елену. Она немного отстранилась от бывшей подруги и внимательно посмотрела в ее глаза.

— А ты изменилась теперь… Ты никогда такой спокойной не была… Что все-таки у вас случилось?

Дарья вздохнула, ее голос немного потеплел:

— Ох… много всего произошло. И много чего изменилось. В том числе и я. Для нас, видишь ли, прошло чуть больше времени, чем полторы недели. Намного больше. И ты, кстати, изменилась. Посмотри на себя. Для тебя тоже прошло, явно, не девять дней… Садись лучше. Нам надо поговорить серьезно.

Елена послушно вернулась в кресло.

— Так вы нашли приз?

— Да… нашли… но это уже не так важно. Игры уже не существует и никогда больше не будет существовать. Я не об этом хотела поговорить… — Дарья обернулась и взглянула на Глеба, словно ища поддержки. Он чуть заметно кивнул и взял ее за руку.

— Лена… Дело в том, что мы хотим предложить тебе одно испытание.

Однажды в мае

Со стороны реки на лес медленно наползал туман. Плохо дело. Фриц из засады нас издалека может услышать, а мы его, значит, пока в упор не наткнемся — не заметим. Одна надежда, что немцев тут, скорее всего, уже нет. Регулярные части отступили давно, разве что недобитки еще прячутся. В паре сотен километров к северу уже наши части стоят, на другой стороне реки союзники, а мы сейчас на ничьей территории. Наши сюда еще не дошли, а гитлеровцы уже убежали. Да и Гитлера то уже нет — по радио передавали. Берлин взяли. Война вроде как кончилась уже, однако схлопотать пулю от несогласного с капитуляцией фрица можно запросто. Война кончилась. Не укладывается в голове даже как-то. Скоро домой. Пусть, говорят, и дома то самого не осталось — однако семья спаслась, все целы, что уже счастье. Четыре долгих года на этой чертовой войне. Прошел, можно сказать от Москвы до Эльбы. Война уже вошла в привычку. Сколько еще теперь к мирной жизни привыкать?

Со стороны реки на лес медленно наползал туман. Плохо дело. Фриц из засады нас издалека может услышать, а мы его, значит, пока в упор не наткнемся — не заметим. Одна надежда, что немцев тут, скорее всего, уже нет. Регулярные части отступили давно, разве что недобитки еще прячутся. В паре сотен километров к северу уже наши части стоят, на другой стороне реки союзники, а мы сейчас на ничьей территории. Наши сюда еще не дошли, а гитлеровцы уже убежали. Да и Гитлера то уже нет — по радио передавали. Берлин взяли. Война вроде как кончилась уже, однако схлопотать пулю от несогласного с капитуляцией фрица можно запросто. Война кончилась. Не укладывается в голове даже как-то. Скоро домой. Пусть, говорят, и дома то самого не осталось — однако семья спаслась, все целы, что уже счастье. Четыре долгих года на этой чертовой войне. Прошел, можно сказать от Москвы до Эльбы. Война уже вошла в привычку. Сколько еще теперь к мирной жизни привыкать?

Докуриваю, слушая звонкие соловьиные трели. Весна в этом году ранняя. Май только начался, а тепло уже по-летнему. Хотя хрен его знает, какая тут, на неметчине, погода в это время должна быть.

Все. Пора. Поднимаю бойцов — надо двигать дальше. Дотемна майор еще большой квадрат проверить хочет. Сам особист, видя, что перекур наконец закончен, оторвался от своих карт и махнул рукой: «Нам чуть восточнее теперь забрать надо». Пожимаю плечами. Надо, так надо, не вопрос. Еще бы знать, что мы тут ищем. Так нет же. Секретность какая-то. Ну и хрен с ним. Наша задача его сопроводить, квадрат прочесать и живыми вернуться. Об остальном пусть его голова болит. У меня в ушах уже слышится перестук колес того эшелона, что меня домой повезет. Это его война только начинается — предателей, да недобитков ловить. Моя уже закончилась.

Идем еще около часа, вслушиваемся, всматриваемся. Чувствую себя глупо — как Иванушка-дурачок в сказке, где велят: «Поди туда не знаю куда, принеси то, не знаю что». Неожиданно, где-то далеко впереди различаю еле слышную речь. Останавливаю отряд и делаю знак залечь.

Звуки утром далеко разлетаются. Неизвестных впереди пока еще не видно, даже не поймешь на каком языке переговариваются. Лежим, ждем. Через пару минут речь становится отчетливее, и я понимаю, что дело плохо. Плохо вдвойне. Во-первых, идут точно в нашу сторону — встречи не избежать, а во-вторых, говорят не на нашем языке. Вот и думай, что делать. С одной стороны — директива: огонь открывать, только убедившись, что это не союзники, для чего положено дать две красные ракеты и дождаться в ответ двух зеленых. За неимением ракет сигналить красным флажком. Янки в ответ должны помахать звездно-полосатым. Так-то оно так, в теории, да по правилам. Только на войне тот, кто по правилам живет, домой не возвращается. Немцы же тоже не идиоты, сигнализацию эту быстро разгадали. Отряд из гордеевского полка вон вошел спокойно в деревню, где американским флагом махали, а их там фрицы из пулеметов почти всех и положили. А ракетами в чужом лесу пулять — так и вовсе последнее дело. Вдруг впереди все-таки враг? Тогда вместо одного немецкого патруля сюда все сбегутся. Так я этому майору особисту и сказал. Что, мол, ждать надо.

Наконец, люди, идущие навстречу показались. Трое солдат, каски круглые — американские. Теперь я уже явно отличил, что и говорят-то на английском. Я его в школе еще учил — в немецкую группу у нас только отличников брали. Хулиганов, типа меня, отправили никому не нужный английский учить. Ан вот как вышло — неожиданно пригодился. Еще неделю назад, когда с американцами, значит, встречу отмечали. Я единственный из всех наших, кто два слова связать смог, да и понимал кое-что из их речи. Мы тогда с одним их капитаном даже типа сдружились. Он по-русски немного, я по-английски чуть… Я капитан, он тоже — у них даже звание это так же называется. В общем, разговорились после третьей-то. Стив Робертс, из Канзаса. Часами поменялись на память. И вот на тебе — свела судьба с этим Стивом в лесу тут.

Я, как его разглядел, так и поднялся спокойно, вышел из кустов, несмотря на яростное шипение майора. Красный флажок, который у каждого с собой последние две недели обязательно был, в левой держу, правую ладонь раскрытой показываю, чтобы не шмальнули с перепугу. Трое американцев замерли сначала, но тут и Стив этот меня тоже узнал, заулыбался, своим показывает, что все, дескать, в порядке. Свои.

Мои двое рядовых тоже из кустов вылезли, стоят, мнутся. С одной стороны, облегчение вроде — не немцы, боя не будет. С другой — еще неизвестно, что легче то. С американцами общаться на глазах у особиста тоже не радость. Дня три назад Маша, санитарка, всего-то минуту с какой-то журналисткой с того берега поговорила, так ее потом весь день допросами промурыжили. Хорошо еще отпустили в итоге.

На майора так и вовсе смотреть страшно — зеленый весь. Тоже понятно, ситуация у него не из лучших. Задание-то секретное. Нам — и то не доверяет, что уж о союзниках говорить. А послать их подальше, после того как поговорили и выяснили, что они ту же местность проверить должны — тоже нельзя. Заподозрят. Да и лучше пригляд за ними иметь. Вдруг раньше найдут «то-не-знаю-что», которое майор наш в этих лесах ищет. Хотя, конечно, ни хрена не найдут. И мы не найдем… Третий день уже квадрат за квадратом прочесываем.

В общем, после недолгих переговоров решили вместе идти. Семеро — это уже сила, на которую одиночки — недобитки фашистские — не полезут. Мне, лично, так спокойнее. Да и с американцем поболтать снова охота. Несмотря на косые взгляды особиста.

Мы со Стивом чуть впереди пошли, бойцы — и мои, и его — сзади. Майор в центре. Он птица важная, его беречь надо.

Пользуясь случаем, спрашиваю янки откуда русский знает — он на нем картаво, конечно, но говорит. Через слово английский свой вставляет, но все равно понятно. Мы с ним так и говорили — я на английском, с русскими словами там, где английских не знаю — он наоборот.

Выясняется, что у него бабушка из Одессы. Еще задолго до революции за американца замуж вышла. Мать Стива по-русски свободно говорит, но сына не учила. Только когда он к бабушке попадал — она его родному языку кое-как наставляла. Так, через пень-колоду что-то и выучил.

Опять разговорились — а мысли у обоих то все о доме, не о войне. Ранчо у них, оказывается, семейное в Канзасе. По-нашему кулак он, конечно и экспроприатор. Хотя, божится, что на ранчо своем они силами семьи справляются, никаких батраков не нанимают. Наверное, и в Америке люди приличные есть — не сплошь капиталисты-сволочи. Я ему тоже про себя рассказал, про то как в техникуме преподавал детям инженерное дело. Про город наш, на Волге…

Лес вокруг тут совсем густым стал. Чаща непроходимая. Если бы не заяц тот, мы бы, может, и вообще на тот холмик внимания не обратили бы. А так сидит косой, не таится. Ушками пошевеливает. Мы остановились, смотрим. Кто-то из бойцов уже стрельнуть хотел, да я остановил. Нечего шуметь почем зря, еды пока хватает. Заяц тут нас заметил и стрекача дал, а я поневоле тот холмик-то и рассмотрел. Непонятный он какой-то. В лесу просто так земля не вспучивается. Тут рядом деревьев поваленных нет, да и на берлогу он не похож. Такой только руки человеческие породить могут. Махнул бойцам в ту сторону. Подошли поближе.

Вроде просто большой бугор, мхом покрытый, но чую, что что-то тут не так. Сковырнул мох — а под ним металл. Тут уж все подключились, вмиг счистили маскировку и под слоем дерна и мха обнаружились две металлические дверцы и бетонный свод над ними. Похоже на вход в небольшой наклонный тоннель, идущий под землю. Что удивительно — никаких следов вокруг. Сооружение явно немцы строили не так давно, лет десять этим дверям — не больше, но последние месяцы тут точно никакой большой активности не было.

Подергали мы двери — заперто. Ну тут уж пошуметь пришлось. Привязали три гранаты, рванули. Одну дверь сорвало с петель. Повезло нам, что бетон раскрошился, так как у двери металл оказался очень толстый. Такая даже попадание снаряда выдержать может.

За дверью, естественно, темнота. Видно только первые метров пять тоннеля, уходящего круто вниз. Ступенек нет, пол гладкий, только две рельсы проложены. Чистенькие, блестящие. Возле дверей обрываются, как будто планировали дальше железнодорожное полотно тянуть, да времени не хватило.

Смотрю, особист явно занервничал. Бойца с рацией отозвал в сторонку, что-то кому-то передает. Американцы поспокойнее себя ведут — столпились у дверей, светят в тоннель фонариками. Если бы не они, пришлось бы нам факелы мастерить. От фонариков тут, у входа, проку мало. До конца не добивают. Надо внутрь идти.

Майор закончил сеанс связи, подошел, махнул, дескать — внутрь надо.

Двое янки вошли в тоннель, освещая путь. Майор за ними припустился. Радисту я приказал снаружи ждать — толку от него под землей — никакого, а вдвоем с сержантом тоже в темень пошел. Сержанту приказал рядом с Майором держаться, а мы со Стивом замыкающими собрались идти. Вошли на пару шагов. Стив все не под ноги, а на стенки светит, оглядывается. Тут и я кое-что углядел — на бетоне царапины свежие. Идут вдоль тоннеля, как будто тут по рельсам что-то неслось и свод поцарапало. А еще кабели по стенам идут. Один к дверям подходит, второй куда-то под рельсы ныряет. Особенно мне не понравился тот, что к дверям тянулся. Освещения тут не предусмотрено — зачем ток к дверям подводить? Только если следить за тем, когда дверь откроют — цепь разомкнут. Если там впереди кто-то есть, то он уже знает, что мы вошли. Я кивнул Стиву на кабель, он, кажется, меня понял, и мы вернулись к дверям, чтобы повнимательнее посмотреть.

Майор уже с солдатами далеко ушли — только я его окликнуть хотел, чтобы подождали, как тут началось…

Пулеметы ударили с таким грохотом, что я моментально оглох. Спасла меня только реакция, да удача. Мы как раз у выхода были. Я так рыбкой вперед и нырнул, на свет.

По тоннелю неслось в нашу сторону что-то огромное, стреляя, по крайней мере, из трех пулеметов. Я отполз от выхода на пару метров, залег, прицелился. Бежать уже смысла не было — в спину пристрелят. Краем глаза, вижу, как Стив, прислонившись спиной к стальной уцелевшей двери, готовит гранату. Радист, дурак любопытный, лежит прямо перед дверным проемом — очередь и груди и голову прошила. В этот момент в освещенное пространство тоннеля въехало нечто. Я даже выстрелил от неожиданности, но смысла в этом не было никакого — на массивной платформе, остановившейся у входа не было ни одной живой души. Только несколько пулеметов, да странная небольшая коробка, от которой к пулеметам какие-то штанги тянутся. Подъехала оно ко входу, уже не стреляя, остановилась. Тут меня как озарило — вот сейчас единственный шанс внутрь попасть. Мы со Стивом уже в мертвой зоне пулеметов, а эта хрень же сейчас назад поедет. Я махнул американцу: поймет или не поймет — его дело, и рванул к платформе. Вскочил на нее уже когда она начала назад откатываться. Стив не дурак оказался — все понял. Рядом запрыгнул. Пригнулись мы оба под стволами пулеметов, мчимся вглубь тоннеля с ветерком. Только ком у горла стоит, потому что все стенки и слева и справа — красные от крови, а между колес кости хрустят. От сержанта, от американцев, от майора — один фарш остался. Кого пулеметом не задело — того сбило и колесами перемололо.

Пролез я под пулеметами к коробке сзади платформы, сбил с нее прикладом крышку — вижу кучу проводов каких-то. Я хоть и инженер, да тут разбираться что к чему — дня два уйдет. Поэтому как платформа тормозить стала, я все так же, прикладом, покрошил в труху все эти электрические схемы. Заискрило, платформа задергалась, электродвигатель смолк, и мы встали.

Мы вдвоем подождали минуту — вроде тихо — и слезли на рельсы. Прокрались метров пять еще вперед и уперлись в стену. Ни двери, ни щелки какой. Сплошной бетон. Смотрю на янки, а он на кабели кивает. Провода-то вниз, под рельсы уходят. Посветили мы под ноги, а там люк. Серым покрашен, под бетон — только по щелям и видно, что тут что-то есть. Американец нож достал, подковырнул, я своим помог, кое-как поддели металлическую крышку. Под ней обнаружился колодец, метра три глубиной, со скобами, чтобы спускаться удобнее было, снизу виднеется слабо, но все-таки освещенный бетонный пол.

Гранату бы туда, для уверенности… да может хозяева местные думают, что мы уже сдохли и не ждут гостей. Граната тогда только помешает…

Спускаюсь по скобам тихо на свой рост, а затем, отпустив руки, прыгаю вниз. Приземляюсь, кувыркнувшись, встаю на ноги уже с автоматом на изготовку, да только стрелять опять не в кого. Небольшая пустая бетонная комната с тусклой лампочкой, дверь металлическая и больше ничего. Машу рукой Стиву, он спускается следом. Теперь его очередь вперед ломится. Американец дергает дверь, распахивает ее, и приседает на колено, готовясь стрелять, но впереди опять никого — узкий коридор с серыми стенами.

Так мы и шли по этой подземной базе — врываясь в пустые помещения, готовыми к бою, и не встречая ни души. Комнаты, правда, стали попадаться уже не пустые — с оборудованием. Целые пустые цеха, мастерские, какие-то пульты с погасшими лампочками. Один раз чуть под огонь скрытого автоматического пулемета не попали — Стив, взорвав гранатой запертую дверь благоразумно спрятался за углом. Как только дверь распахнулась — ударил пулемет. Шпарил минут пять — потом защелкал и замолчал. Я все гадал что раньше случится — патроны кончаться, или ствол от жары лопнет. Оказалось, все-таки, патронов у него ограниченное количество.

Прошли мы под пулеметом и попали в комнату со стеклянной стеной. Перед стеклом — большой пульт, с кучей кнопок, рубильников и лампочек — некоторые даже светились еще. Рядом с пультом три кресла стоят, и в одном из них труп — офицер немецкий, если по форме судить. Второе тело на полу валяется — тоже в форме. Вонища стоит — ужас. Если бы в желудке обед бы был — он тут же на полу бы и остался. Одна радость, что блевать нечем. Смотрю на Стива — он тоже бледный стоит, сглотнуть боится. В дальнем углу комнатушки, возле стеклянной стены — дверца виднелась. Я туда быстрее подбежал, распахнул ее и вышел на небольшой балкончик, находящийся метрах в десяти над полом огромного зала. Мы за стекло-то сразу в зал не взглянули — на трупы пялились, а стоило бы. Я как вниз посмотрел — так и обмер. Такая страхолюдина кого хочешь впечатлит…

Посреди зала стояло нечто. Сначала я подумал, что это гигантский танк или бронепоезд — в пользу этого говорило несколько стволов пушек и пулеметов, торчащих в разные стороны и мощные броневые пластины, покрывающие корпус, но затем, я разглядел, что покоится вся эта махина на четырех огромных согнутых ногах. Больше всего на паука о четырех ногах похоже. Прикинул в уме, что, если это чудовище ноги разогнет — выше пятиэтажного дома будет намного.

Стив рядом со мной встал, тоже вниз посмотрел и присвистнул от удивления.

Спустились мы с ним по лестнице вниз, на пол. Так снизу эта махина еще больше в трепет вгоняет. На поле боя такую встретишь — так танковая атака детским парадом покажется. Длинной метров в пятьдесят, шириной в тридцать. Огромные согнутые ноги продублированы снизу еще какими-то лыжами огромными, судя по всему, тоже шагающими. Это, значит, чтобы по грязи да болотам передвигаться.

А уж пушек эта дура несла — целую батарею. Толщина брони чуть ли не пол метра — на срезе открытого люка видно. Ни один танк такую не прошибет.

— Стив, ты представляешь, чтобы было, если бы немцы эту штуку в производство пустить успели? — спрашиваю я у американца, застывшего с открытым ртом рядом со мной. То, что эта хрень достроена и работает у меня, как у инженера, сомнений не вызывает. Броню на такие механизмы в последнюю очередь наваривают, когда работоспособность машины уже доказана и проверена.

— Да, если бы в Нормандии нас такие бронированные машины встретили, мы с тобой приятель, сейчас бы не разговаривали бы.

Я тоже подумал про то, что десяток таких машин на курской дуге — и война могла совсем по-другому повернутся бы.

Достаю сигарету, сажусь на ступеньки, продолжая глядеть на это чудовище, закуриваю. Замечаю, как от нервного напряжения дрожат руки, и тут меня начинает немного отпускать. Понятно, что бункер этот подземный пуст. Кроме механизмов охранных никто его не сторожит. Если будем аккуратны, то выйдем отсюда живыми, в отличие от тех пятерых, что только что, уже после окончания войны, головы свои сложили. Вот ведь война, сволочная старуха с косой — все равно просто так от себя отпускать не хочет. Все новые жизни забирает. Сколько их еще будет?

Стив присаживается рядом. Вижу, что его тоже трясет. Некоторое время сидим, курим и молчим. Все и так понятно без слов.

— Ты хорошо знал тех двоих, что с тобой шли? –Спрашиваю американца.

Тот в ответ пожимает плечами:

— Неделю назад в мою роту перевели. А ты своих? Это твой командир был?

— Нет, это контрразведчик. Или еще кто покруче — я уж не знаю. Видимо он за этой штуковиной охотился.

— Да, нас тоже отправили посмотреть, чего это вы по лесам шарите. А может у нас в штабе тоже кто-то что-то знал. Я не в курсе, — Стив сплевывает под ноги.

Опять молчим. Американец достает пачку сигарет, чтобы вторую достать, и из кармана вываливается фотокарточка. На ней белобрысая девчонка, лет пяти.

— Дочка? — спрашиваю его, глядя как он убирает карточку обратно в карман.

— Да. Люси. Младшая. Она меня хранит в этой войне. Когда уходил, велела: «Папа, вернись обязательно живым». Вот меня эта карточка и хранит. Как трудно становится — вспоминаю ее глаза в тот момент, и понимаю, что обязан вернутся, так и силы сразу и появляются.

— У меня тоже дочка. Ей вот столько же было, когда я уходил. Теперь большая уже. Девять лет. Четыре года ее не видел. Не знаю даже узнает ли теперь. Слава богу живы — их в эвакуацию в Сибирь вывезли. Жену и дочку.

— А отец твой жив? — спрашивает Стив.

— Не знаю. Он тоже воевать пошел. Если свезет, то встретимся.

— Мой старик уже совсем. Дома меня ждет. Мы с ним новый дом строить начали — старый обветшал уже. Крышу не успели доделать — я воевать пошел. Многие парни, что мне помогали тоже ушли. На Тихом Океане сейчас, с японцами воюют. А дом без крыши стоит… Вот вернусь — дострою.

— Дом… Нам весь город отстраивать. Города нашего почитай и нет уже — руины одни. Но ничего — отстроим. Ты представляешь Стив, ведь если вот всю ту силу нашу и энергию, что мы сейчас в войну вкладывали — если все это в мирное дело пустить — это же горы своротить можно. Новые города отстроить — лучше прежнего. Машины новые построить — для мирной жизни. К звездам полететь, болезни все вылечить. Даже старость победить можно. Вон тут фрицы махину какую на ногах построили и ходит ведь. Значит всем, кто безногий с войны пришел — тем более можно руки и ноги сделать механические. Может даже сердце электрическое сотворить, чтобы человек жил еще лет двести. Удивительная ведь жизнь начнется, Стив, когда мир окончательно наступит.

Смотрю — у соратника моего тоже вроде глаза загорелись.

— Главное вернуться обратно живыми, друг, — говорит он, — да постараться, чтобы больше войны не было. Тогда жизнь всяко лучше будет, чем была, это точно.

Так мы еще с пол часа говорили. Хорошим парнем Стив оказался. Настоящим. Я бы даже сказал советским. Не знаю, каково ему там в его Америке, но у нас он бы прекрасно жил бы, это точно.

Потом мы медленно, старым путем вышли обратно, в лес, на свет божий. Соратников наших хоронить не стали — нечего там хоронить уже было. Только радиста закопали, что у входа лежал. Место отметили.

Рация, однако целехонька оказалась — стояла поодаль, ровно там, где Майор последний сеанс связи делал. Подошел, думаю, надо доложить что-то. Позывной я наш слышал — «Лиса». Настройки рации не менялись — включил ее, сказал в эфир «Я Лиса, прием…», и тут началось. Слова сказать не дали — приказ за приказом. Что там Майор передать успел — не знаю, но видимо всполошились там, в верхах. Кричат, дескать, поставить круглосуточную охрану у объекта, никого не подпускать. Союзников в особенности, открывать огонь на поражение, не взирая на опознавательные сигналы союзников. И так далее и тому подобное.

Сижу в оцепенении, а взгляд падает на планшетку Майора, что у рации лежит. Там сначала коды какие-то, фиг его знает от чего, а ниже выглядывает сводка оперативная. Судя по ней, я, видимо, совсем не майора сопровождал, а птицу куда повыше. В сводке той о том, что Черчилль собрал несколько дивизий для нанесения удара по советским войскам, об обострении обстановки в балтийском море с английским флотом и много чего еще. Стив со мной рядом стоял, слышал все, что из рации орали-то.

Я рацию выключил. Сижу, думаю, что делать-то. Американец вдруг тут и говорит:

— Напарник, мне кажется, что из-за этого подземелья, и всего, что в нем, наши с вашими передерутся сейчас.

А ведь прав янки. Схлестнутся тут сначала небольшие отряды с обоих берегов Эльбы. Затем подкрепление подоспеет. Англичане только того и ждут, судя по всему — тоже на нас свои отряды двинут. И начнется еще одна война, где мы уже против союзников прежних выстоять должны будем. Сколько лет она идти будет? Сколько жизней заберет?

Даже если сейчас американцы про бункер не узнают, или решат не связываться — так ведь наши инженеры эту махину скопируют, назовут, скажем шагающим танком «Товарищ Сталин», потом размножат его в количестве штук ста… Разве с такой силой не пойдет наш вождь распространять мировую революцию в отсталые капиталистические страны — во Францию, в Италию? Испанским коммунистам поможем. Там, глядишь, и Черчиллю его дивизии у границ припомним. Результат тот же будет — война на многие годы. Если бы комиссар какой эти мои мысли бы узнал — расстреляли бы в два счета. Но по мне — так лучше домой к семье вернуться, да родину заново отстроить, чем еще лет десять на войне провести. Для всех лучше, не только для меня. И для американца, и для англичанина, что в боевой готовности в своем полку стоит, готовый на нас двинуть, и для любого советского солдата.

— Ты прав, Стив, — говорю, — Лучше бы этот бункер мы бы вообще не находили. А теперь-то что делать?

— Есть, говорит мысль одна — пошли.

Заходим обратно в тоннель и приходим в зал, где два трупа лежит. Там уже проверилось немного — обе двери то нараспашку. Подводит меня американец к пульту, показывает на ряд кнопок возле того кресла, где немецкий офицер лежит.

— Я, говорит, немецкий почти не знаю, но некоторые слова на наш язык похожи. Не зря тут эти двое лежат — уж не знаю, что тут было, но явно у них приказ был взорвать все, чтобы ни нам ни вам не досталось. Вот эти две кнопки — красные, которые, по идее, должны все уничтожить. Может только танк этот, может вообще весь бункер. Только вот не знаю — успеем ли выбраться, когда их нажмем.

Понимаю, что Стив дело говорит, да только страшно. Нажмешь на красную кнопку и все — не дождется дочка папки с войны. Ни его, ни моя. Что мне тогда с того, что война кончится, если я ради этого погибнуть должен? С другой стороны-то, дети наши в мирное время жить будут — разве не ради этого мы под пули немецкие ходили? Может те малыши, что сейчас еще несмышленые, не хлебнувшие ни революций, ни гражданской, ни этой великой войны — может они, прожившие детство и взрослую жизнь без войны — совсем другими людьми будут. И жизнь их сейчас зависит от того, нажмем мы сейчас с американцем эти кнопки или нет.

Смотрю на Стива, а он фотографию опять из кармана достал, шепчет что-то. Потом на меня взглянул — по его глазам я сразу все понял.

Я на левую кнопку, он на правую, на «раз –два-три» вместе нажали.

Сирена завыла, красные лампы загорелись на стене. Одно понятно — сразу не взорвалось — ну мы тут, не сговариваясь, вместе к выходу и рванули. Как мы все эти коридоры, комнаты и тоннели пробежали даже и не помню. Вырвались на свет и еще по инерции метров сто пробежали, рухнули в листву — отдышаться не можем. Тут вдруг земля вертикально встала, меня подбросило, о ствол дерева так приложило, что дух вышибло.

Прихожу в себя — меня американец тормошит. Голова кружится, все плывет — встать пытаюсь, так ноги подкашиваются. Глянул в сторону входа в бункер — а там, как черти горох молотили — ни полянки, где рация стояла, ни дверей, ни тоннеля. Взрывами все перепахало — одни деревья поваленные. Теперь точно никто здесь ничего не найдет.

Поднялись мы, кое как, друг друга поддерживая, дошли до берега. Дальше ему налево, к броду, мне направо, в часть мою. По дороге еще договорились врать одинаково — дескать остались снаружи сторожить, остальные в тоннель вошли, видимо, что задели — тут и рвануло. Поди докажи, что это не так.

Постояли мы с ним на берегу еще минут десять, помолчали. Он бумажку достал, написал мне что-то, отдает.

— Это адрес мой. Вы как город отстроите, напиши мне. Приехать хочу посмотреть. Если приехать не получится — так фотографию пришли. Я тебе свой дом на фото пришлю. Так правильно будет. Чтобы наверняка.

— Обязательно пришлю. Дочке привет передавай. Пусть учится хорошо. И ей и моей еще новый мир строить.

Он кивнул и улыбнулся. Затем мы махнули друг другу рукой и разошлись.

Я посмотрел, как его фигура исчезает в тумане, а затем, пошатываясь, пошел в сторону своих.

Дрэг-он-сити

Лэнс аккуратно вынул опасную бритву из бархатного чехла и начал медленно соскабливать пену с подбородка. Бритье было одним из многочисленных обязательных ритуалов, которыми он наполнил свою жизнь. Ежедневная правка бритвы вечером и ритуально-медленное бритье утром. Опасные бритвы не терпят суеты, а других бритв в городе просто не было. Даже эта была тщательно хранимой драгоценностью, которую, по чистой случайности, удалось выменять у одного из туристов. Во всем городе, к сожалению, в бритве нуждался только он, так что, случись что с этой — придется возвращаться к бородатому образу жизни, что означало сломать устоявшиеся годами ритуалы, что, в свою очередь, было чревато последствиями.

Лэнс аккуратно вынул опасную бритву из бархатного чехла и начал медленно соскабливать пену с подбородка. Бритье было одним из многочисленных обязательных ритуалов, которыми он наполнил свою жизнь. Ежедневная правка бритвы вечером и ритуально-медленное бритье утром. Опасные бритвы не терпят суеты, а других бритв в городе просто не было. Даже эта была тщательно хранимой драгоценностью, которую, по чистой случайности, удалось выменять у одного из туристов. Во всем городе, к сожалению, в бритве нуждался только он, так что, случись что с этой — придется возвращаться к бородатому образу жизни, что означало сломать устоявшиеся годами ритуалы, что, в свою очередь, было чревато последствиями.

Закончив с бритьем и надев серый костюм-тройку — тоже часть ежедневных ритуалов — он подошел к окну, распахнул его и вдохнул сырой утренний воздух.

Свинцово-серое небо над городом навевало подозрения о грядущем дожде, но запах ветра подсказал ему, что впечатление обманчиво и зонт брать не стоит, а вот пальто не мешало бы накинуть. За ночь явно похолодало. Октябрь медленно вступал в свои права, нагоняя со стороны далекого моря влажный осенний холодный воздух.

Внизу, на набережной, учитель возился с небольшой группой юношей. Учитель уверенно стоял на воде, и вытаскивал за воротник одного из нерадивых учеников на берег. Как обычно — из десятка только один-два с горем пополам смогут освоить прогулки по волнам. Остальным промокшим юношам в ближайшей перспективе светила неделя постельного режима с температурой. Лэнс поежился, представив себе, каково было купаться в такую погоду, и закрыл окно.

Ровно в девять, с первым ударом часов на ратуше, он распахнул входную дверь и улыбнулся почтальону. Лэнса радовали неукоснительно соблюдаемые ритуалы, и доставка газеты к его двери ровно в девять утра была одним из них. Почтальон козырнул и протянул утренний выпуск. Поблагодарив его, Лэнс вышел на улицу, прикрыл дверь, и пошел вниз по набережной медленным шагом никуда не спешащего человека. Поравнявшись с группой мокрых и дрожащих молодых учеников, он обменялся с учителем приветственными кивками. Юноши, отбивая стаккато зубами, хором поспешили поздороваться: «Доброе утро господин Хранитель». Удостоив их еще одного кивка, Лэнс продолжил путь по набережной в сторону ратуши.

Примерно на полпути от дома к центральной площади, где река делала небольшой поворот и в этом месте открывался самый живописный вид на дворец, он присел на свою скамейку, положил ногу на ногу и, наклонив голову на бок, критически оглядел дворец.

Плющ и хмель давно оплели здание, закрыв зеленой листвой и переплетением стеблей все окна, и уже давно выбрались на крышу, старательно осваивая все неровности на ней. Печная труба, неукоснительно разрушаемая временем и весом растений, уже потеряв некоторое количество кирпичей, критически накренилась. Лэнс попытался оценить, насколько ее наклон изменился со вчерашнего утра. Вероятнее всего, до конца недели она не доживет.

Процесс постепенного разрушения дворца приносил ему некоторое странное удовольствие.

Несколько минут спустя, он развернул газету. Названия у газеты не было — это было единственное периодическое печатное издание в городе, и, поэтому, не нуждалось в названии, как в чем-то, отличающем его от конкурентов. Это была просто «Газета».

На первой полосе сообщалось о том, что за ночь в городе выросло целых два новых здания, причем одно из них — долгожданное здание оперы. Конфликт между театральной труппой и музыкантами за очередность использования сцены единственного в городе театра уже давно действовал горожанам на нервы. Причем, еще два здания проклюнулись из-под земли, и журналист вовсю строил радужные предположения, какие сюрпризы нас ждут, когда здания созреют окончательно. Осень всегда была урожайной на дома, но, чтобы четыре здания появлялось за неделю… Лэнс не мог такого припомнить. Это внушало некоторое беспокойство — как будто город предчувствовал появление новых жителей.

Фотография нового здания оперы была ясно сделана в спешке — хотя здание на картинке выступало во всей красе мраморных лестниц, высоких колонн и белоснежных скульптур, газовые фонари в сквере перед оперой, попавшие в кадр, еще не выросли и не распустились окончательно.

Остальные полосы газеты действовали умиротворяюще — новости о свадьбах, о рождении детей, пара некрологов, причем касающихся глубоких стариков, ряд объявлений о купле-продаже и прочая повседневная суета города, говорящая о том, что город живет спокойной размеренной жизнью и исправно функционирует.

Свернув газету, Лэнс поднялся и продолжил путь к ратуше. Ровно в десять ему надо было приступать к службе.

Хотя, кто-то иной, вроде стоящего у центрального городского фонтана и удивленно оглядывающегося молодого человека в джинсах и толстовке, мог бы изрядно удивиться, узнав, в чем именно состояла служба городского Хранителя.

Все, что должен был делать Лэнс, хотя «должен» тут не совсем правильное слово, ибо долг был скорее моральным, нежели материальным, так это прогуливаться в центре города, здороваясь и показываясь как можно большему числу людей. Город был должен видеть, что Хранитель с ним, что он жив, здоров и никуда не уехал. Это было залогом спокойствия и благополучия. Это означало, что Дракон не вернется.

В первую очередь, Лэнс посетил бакалейную лавку. Бакалейщик, как обычно, улыбнулся ему, поприветствовал и поинтересовался, не нужно ли господину Лэнсу что-либо из его скромных товаров. Поборов краткий соблазн взять-таки несколько сигар — Лэнс в качестве очередного упражнения для самоконтроля в этом году бросал курить — он вежливо поболтал с бакалейщиком о погоде и наступлении холодов, а затем покинул его лавку и заглянул в соседний книжный магазин. Магазин был пуст. Хозяин книжного еще вчера жаловался на нездоровье, так что, наверное, сегодня решил отлежаться. Магазины и лавки в городе никогда не запирались, даже на ночь, ибо вдруг кому-то из жителей срочно понадобиться что-либо посреди ночи.

Соблюдая не строгий и не обязательный, но все-таки устоявшийся ритуал, Лэнс обходил магазин за магазином, раскланиваясь с прохожими, и проводил в каждом от пяти до десяти минут, болтая ни о чем с владельцами и посетителями. Он также перекинулся парой слов с двумя знакомыми извозчиками, ожидавших пассажиров на центральной площади.

На выходе из молочной он столкнулся с Син.

— О, Лэнс, доброе утро, — девушка, несмотря на погоду, была одета во что-то умопомрачительно летнее и воздушное. В руках она держала, прижимая к себе, внушительный кулек с нежно розовыми ягодами, — Я тут черешни достала, представляешь, в октябре-то. Угощайся.

Лэнс проследил глазами, как очередная ягода скрылась за яркими, никогда не знавшими помады губами. Он никогда не поднимал взгляд выше ее губ и уже стал забывать, какого цвета были ее глаза, в которые ему ни в коем случае нельзя было смотреть.

— Спасибо, Син, — произнес он, стараясь выглядеть равнодушным, и, с трудом оторвав взгляд от ее губ, взял пригоршню ягод, — тебе не холодно?

— Нет, Лэнс, мне не холодно… мне скучно, — внезапно поменяв настроение и тон, ответила она, — мне наскучил этот город, и я ненавижу осень и холода, ты же знаешь. И сегодня я решила, что я точно уеду.

Лэнс отвернулся, сделав вид, что рассматривает часы на ратуше, а Син, помолчав, продолжила:

— Я собиралась это сделать уже которую осень, а сегодня проснулась, и решилась. Мне ночью снилось море. Я ни разу не была на нем, и видела только на картинках, а оно мне снится. Почему, Лэнс? Я ведь могу состариться здесь и так никогда не увидеть его по-настоящему. Ведь где-то, я знаю, на юге, у моря, есть страны и города, где никогда не бывает холодного Октября…. Возможно, оказавшись там, я пойму, что там ничуть не лучше, чем здесь, но, если я не поеду туда, я совсем потеряю себя в этом унылом городе. И, как только я сегодня утром решила, что уеду, так вдруг какой-то фермер на дороге вручил мне вот эти ягоды. Он сказал, что ему их прислали с юга. Это словно знак, Лэнс, что я все решила правильно…. Почему ты молчишь?

Лэнс думал о том, что, наверное, мог бы вообразить мир, в котором Син будет счастлива. Такой же небольшой городок, но у теплого моря, большой и светлый дом в черешневом саду, с крыльца которого можно разглядеть синеву волн. Большая терраса из светлого теплого камня, наполненная светом солнца и морским ветром… А он останется в этом городе без ее улыбки. Наверное, это было правильно.

Он понимал невысказанный ею вслух вопрос — поедет ли он с ней. Она также знала и ответ, который между ними двумя никогда не будет озвучен. Уехать отсюда означает, по сути, предать всех этих людей, радостно улыбающихся Лэнсу по утрам. Если уедет Хранитель, то может вернуться Дракон, и уж точно сразу же вернется страх. Страх отравит город точно так же, как это было семь лет назад, превратив его в загнивающий, грязный, пропитанный туманами и плесенью хмурый городишко, где двери всегда запираются на несколько замков, а по улицам люди передвигаются быстрым шагом, и испуганно оглядываясь по сторонам. Пока стоит дворец, Лэнс привязан к этому городу как сторожевой пес к будке.

Она понимала это. Син — единственный свидетель его битвы с Драконом, понимала его лучше, чем кто-либо другой в этом городе. Она не спросит, чтобы не вынуждать его отвечать.

Они помолчали, стоя рядом и старательно не глядя друг на друга.

— У нас, кстати, турист, — внезапно сказала Син, — как обычно, у фонтана. Я его видела минут десять назад. Если поспешишь, он не успеет никуда уйти, а тебе не придется разыскивать его потом полдня.

— Спасибо, — ответил Лэнс, — значит, мне действительно надо идти.

— Да, конечно, иди, — сказала Син грустно.

Отвернувшись, Лэнс пошел быстрым шагом к площади с фонтаном, стараясь побороть искушение оглянуться. Он чувствовал, что она смотрит ему вслед.

Турист действительно не ушел далеко, и в данный момент, сохраняя глупое недоуменное выражение лица, выходил из обувной мастерской обратно на фонтанную площадь. Смуглый и темноволосый парень, лет двадцати пяти, одетый совершенно невзрачно по меркам Москвы, здесь выделялся как белая ворона. Лэнс быстрым шагом подошел к нему.

— Добрый день, молодой человек. Вижу, вы несколько растеряны и не можете понять, где очутились?

— Э-э, — протянул тот, — да. Я только пошел в ту дверь … и вдруг оказался здесь, и э-э… не понимаю где я, блин, и как обратно уйти.

— Понимаю. Не вы первый оказались в такой ситуации. Не волнуйтесь, я знаю, как вернуть вас назад, — Лэнс был подчеркнуто вежлив и спокоен, хотя парень чем-то ему категорически не нравился.

— Куда я вообще попал?

— Вы слышали про параллельные миры? Вот, если говорить упрощенно, вы попали в один из них. Иногда, крайне редко, некоторые двери ведут совсем не туда, куда вы ожидали, — сказал Лэнс вслух, а про себя подумал: «Особенно, если я специально оставил ее открытой сюда.» После каждого свалившегося в город случайного туриста, он перемещал дверь в новое место, стараясь как можно тщательнее замаскировать ее там, в другом мире, но никогда не закрывал ее насовсем, ибо открыть ее второй раз уже было нельзя. Если дверь закрыть, он никогда не вернется в Москву, из которой пришел когда-то, много лет назад. Может быть, он никогда и не захочет этого делать, но окончательно сжигать мосты был не готов.

— И как зовется этот город?

— Дрэг-он-сити. Если хотите, я могу кратко показать вам город, прежде чем отправить вас назад, в Москву. Самое главное — успеть до того, как сядет солнце, иначе вы уже не сможете вернуться.

Это было неправдой, но хорошо действовало на всех новоприбывших. За остаток светового дня они успевали удовлетворить частично свое любопытство, и затем вечером счастливые возвращались к себе домой, надеясь потом повторить этот путь и притащить побольше друзей, но вот в прежнем месте в Москве уже не оказывалось нужной двери.

— Э-э… протянул опять парень, у которого быстрота мышления явно не была самой сильной стороной, — а я что-нибудь буду за это должен? У меня же нет этой… вашей местной валюты. Кстати, что у вас тут за деньги? Рубли случайно не принимаете?

— Вам будет сложно понять, молодой человек. У нас тут нет денег как таковых.

— Это как? А вот магазины же… или кафешка. Если я есть захочу — чем там платить?

— Ничем. Хозяин трактира будет рад накормить вас бесплатно. Вы хотите поесть сейчас?

— Э..э. Нет. Пока не хочу…

— Хорошо, тогда пойдемте, я покажу вам город.

— Мда… тут-то мне карта и пошла, — прошептал турист.

— Что? — Переспросил Лэнс.

— Ничего, это я так, о своем.

Через несколько минут они вышли на центральную площадь. Турист все еще выглядел несколько ошарашенным, но все никак не мог сформулировать распиравшие его изнутри вопросы.

— Это центральная площадь, где, как видите, стоит наша ратуша, и расположено большинство магазинов и лавочек, — продолжал Лэнс нейтральным и занудным тоном экскурсовода. Главное было загрузить туриста как можно больше, толком не дав ему одуматься и постепенно подводить его к двери домой. Обычно это срабатывало.

— А в ратуше сидит ваш мэр? Или кто тут у вас правит? — наконец выдавил из себя парень.

— У нас нет центрального управления. Каждый просто занимается своим делом.

— Как нет? А кто же следит за порядком?

— Сами горожане и следят. Если каждый занимается своим делом, не нарушает закон и старается сделать город лучше, то никому не надо следить за порядком. Просто не появляется беспорядка. Прежний правитель города был несколько… нехорош. С тех пор, у нас неприятные ассоциации, связанные с идеей, что нами должен кто-то управлять, — добавил Лэнс после некоторой паузы.

— Да я смотрю, у вас тут коммунизм какой-то, — турист внезапно расплылся в улыбке, — Ну а полиции или стражи у вас что, тоже нет?

— Совершенно верно. Город полностью на самоуправлении. У нас нет преступлений, у нас нет даже понятия кражи. Если тебе что-то нужно, заходи и возьми в магазине. Вам это, конечно, сложно понять, но это действительно так, и это работает. Город сам обеспечивает нас большинством необходимых продуктов и товаров, а остальное привозят с ближайших ферм.

— Прикольно-о…, — протянул парень, улыбаясь каким-то своим мыслям.

Они прошли мимо художника, рисующего городской пейзаж. Лэнс обменялся с художником приветственными кивками, а парень уставился во все глаза на картину. Они уже прошли мимо, а турист все, свернув шею, смотрел, как художник макает кисть в воздух и наносит яркие, светящиеся краски на холст.

— А откуда он…

— О, наш художник буквально черпает вдохновение из воздуха. Как он говорит, ему не нужны краски и палитра — он берет краски из окружающего его мира и переносит на свой холст. Я сам не могу понять, как он это делает. Магия искусства, вероятно.

Спустя некоторое время парень спросил:

— А что за странное название у города? Дрэгон… Дракон, что ли?

— Да, этот город когда-то создал Дракон. Он населил его людьми, которых использовал в качестве своих игрушек. Кукол, которыми он играл, управлял ими, как марионетками, казнил и миловал. Потом Дракона победили, а название у города осталось. Это мир Дракона.

— Это он был тем правителем, о котором ты упоминал?

Лэнса покоробил такой вольный переход на «ты», но он не стал заострять на этом внимание:

— Да, именно он. О нем тут не любят вспоминать, ибо до сих пор боятся.

— Что, многих казнил?

— Не обязательно казнить, чтобы испугать и заставить страдать. Он играл людьми, и этим все сказано. Особо, кстати говоря, увлекался красавицами. Регулярно ему во дворец приводили самую красивую девушку города.

«И когда пошла Син», — подумал Лэнс, — «я не выдержал, и схватился с Драконом».

— И что — была революция, и дракона убили?

— Нет, его победил один человек, — поморщившись, ответил Лэнс.

— Ого. Герой, наверное?

— Нет, не герой. Просто житель… — Лэнс засомневался, но потом все-таки добавил — Это был я.

— Ух ты… А чем ты его убил?

— Кто сказал, что я его убил? Я его победил, а дракон признал поражение.

— А где же он теперь? — Ошарашенно спросил турист.

— Там же где и был. Во дворце. Вон то обросшее зеленью строение на другой стороне реки и есть дворец. Дракон спит там. Просто он теперь не имеет власти.

— Почему же вы, жители, не убили его?

— Это созданный им мир. Что с ним станет, если убить Дракона? Вероятнее всего, город исчезнет. Поэтому Дракон жив, и поэтому, все до сих пор бояться его возвращения. Кстати, вы по-прежнему не хотите перекусить? Ну что же, пройдемте дальше, я покажу вам здание оперы. Оно выросло только вчера…

Спустя некоторое время, когда солнце уже ощутимо перевалило за полдень, они подошли к городской стене возле восточных ворот. Недалеко от самих ворот, примерно в трехстах метрах, в стене была небольшая дверь. По слухам, когда в городе еще не выросла канализация, через эту дверь золотари вывозили городские отходы, вываливая их за городской стеной. По этой причине этой дверью горожане с тех пор не пользовались, ведь за ней, по их мнению, кроме гниющего зловониями пустыря, ничего интересного не находилось. Лэнс распахнул дверь, и по ту сторону, вместо пустыря оказался тихий арбатский дворик.

— Собственно, как я и обещал, вот ваш путь домой, молодой человек. Это ваша Москва, район Арбата. Ничего больше интересного в нашем городе нет. В крайнем случае, вы же теперь знаете путь сюда, так что… В общем, не смею вас больше задерживать. Поспешите, пока солнце не село.

Турист стоял, задумчиво глядя на дверь. Потом, ухмыляясь, произнес:

— А что я там забыл? Там меня дома менты повяжут. Я от них еле-еле ушел на этой заброшенной стройке, когда вдруг на дверь сюда наткнулся. Они же меня там ждали заранее, суки. Кто-то меня сдал. А они знают теперь кто я такой. Дома уже засада. А тут…, — он обернулся и посмотрел на город Лэнса, — тут просто курорт какой-то. Денег нет, бери что хочешь. Полиции нет, правителя нет. Все мирные, на позитиве такие, словно барашки на лугу. Вот ты тут, похоже, один нормальный парень, раз дракона завалил. Ну … почти завалил. Я, думаю, мы с тобой тут можем дела организовать. Ведь ты тоже оттуда? — парень кивнул в сторону Москвы за дверью, — я сразу понял. Ты тоже сюда попал и остался, так ведь?

Лэнс в задумчивости кивнул.

— Вот, и я думаю, надо мне тут задержаться. На что мне Москва эта. Там я дилер средней руки, а тут такие возможности. Тут же все в каком-то средневековье застыло. Мы с нашими знаниями весь этот мир изменить можем. Ты, блин, решил вписаться в ситуацию, а я вот не такой. Не надо прогибаться под мир — надо мир под себя прогибать. Вот так вот. А для начала, я бы с этим вашим драконом разобрался. Сам башкой подумай — если бы он, как ты говоришь, действительно на этот ваш мир влиять еще мог, он бы что первым делом сделал бы? Власть себе вернул. А раз не может, значит, ваш город никакой связи с ним уже не имеет. Вы просто на проблему со стороны все никак взглянуть не могли. Сидите тут все и ссыте в штаны, что Дракон проснется, Дракон вернется… Надо было пойти его и кончить давно. Я ведь логично говорю? Вообще не фиг откладывать дело в долгий ящик — я тебе предлагаю вот пойти и прямо сейчас решить этот вопрос с Драконом. Согласен?

Лэнс в задумчивости посмотрел на него, словно что-то взвешивая, а затем, решившись, ответил:

— Согласен. Если ты так хочешь, я, пожалуй, отведу тебя к Дракону.

— Только смотри, на попятную там не пойди. Если мы напарники, то чтобы вдвоем с ним разбирались. Если уж согласился, чтобы не кинул, не убежал. Ты его один раз одолел, слабые места там знаешь. Если мы вместе идем ваше чудовище валить, то значит вместе. Я предательство не прощаю.

— Обещаю — я не убегу, — ответил Ланс, поглядев куда-то чуть выше головы парня, — и слабые места у дракона тоже покажу, если так просишь.

— Отлично. У меня вот и волына есть. Я так понял у вас огнестрела тут вообще нет?

Лэнс в ужасе посмотрел на пистолет, который парень вытащил из-за пояса.

— Так что сила на нашей стороне, напарник, а теперь закрывай свою калитку, пошли лучше во дворец. Надо его очистить. Чего хорошему зданию пропадать? Кстати, а у тебя какое оружие есть, чем ты с драконом воевал то?

— У нас тут нет оружия. В городе его вообще нет. Никакого. С драконом я сражался без оружия.

— Ха. Ты его насмерть заболтал что ли? — гоготнул парень, — ладно, пошли. А после того как Дракона завалим, мы тут такими героями станем. Нас на руках носить будут. Аборигенки местные на шею будут вешаться. Ох, блин, перспективы то какие…

На мост, ведущий на дворцовый остров, они вышли, когда небо начало темнеть. Автоматически зажглись газовые фонари, но в окрестностях дворца ни одного фонаря не произрастало, так что кое-где, в зарослях дворцового парка уже начала собираться непроницаемая ночная тьма.

Они подошли к воротам дворца, но, чтобы их открыть Лэнсу пришлось изрядно повозиться, расталкивая ногами упрямые стебли хмеля. Парень, ухмыляясь, стоял чуть позади, наблюдая за неравным сражением. Наконец, Лэнсу удалось освободить одну створку, и она медленно распахнулась, со страшным скрипом давно проржавевших и не смазанных петель. Лэнс вошел внутрь.

— Ну и куда теперь? — раздался шепот сзади. Полумрак и величие приемной залы дворца, откуда в разные стороны разбегалось несколько покрытых пылью лестниц, видимо произвел впечатление на пришельца. Лэнс кивнул на центральную лестницу.

Каждый шаг звучал гулко, дробясь эхом и разлетаясь по пустым залам, а вокруг ног вились маленькие султанчики пыли. Они миновали несколько приемных комнат, и, наконец, вошли в тронный зал. С каждым шагом Лэнс чувствовал, что его напарник все больше нервничает. Его страх медленно растекался по пространству вокруг. Лэнс открыл дверь в зал, пропустил вперед пришельца, зашел и закрыл за собой дверь.

— А Дракон то где? — Спросил парень, держа пистолет наготове и оглядывая пустой зал, где в центре стояло одинокое кресло из темного дерева, а на противоположной от входа стене, отражая Лэнса и его напарника, висело огромное зеркало. Лэнс хорошо его помнил. Он когда-то любил зеркала.

— Дракон? Дракон здесь, перед тобой, — сказал Лэнс достаточно громко на фоне шепота напарника, и его голос эхом пронесся по залу. Затем, не обращая внимания на занервничавшего парня, добавил задумчиво, смотря в потолок, и опустив руку в карман пальто — извини… я так и не узнал, как тебя зовут… напарник, — с иронией добавил он, — видишь ли, в этой ситуации мне приходится выбирать кого предать — навязавшегося напарника, или все то, чем я жил в последнее время. Неудивительно, что я выбираю тебя.

— Ах ты сука…, — парень еще ничего не понял, но наставил пистолет на Лэнса, — Где Дракон, мать твою?! — Прокричал он.

— Дракон? — Лэнс грустно ухмыльнулся, а затем, его голос изменился, утратив мягкость и став на октаву ниже, — Если ты еще не понял, то Дракон — это я.

Как он и ожидал, парень оторопел. Всего на секунду, но и ее хватило. Ствол пистолета качнулся чуть в сторону, и в этот момент Лэнс, вынув из кармана руку с зажатой в ней опасной бритвой, стремительным взмахом полоснул по его горлу. Он дал парню шанс — если бы удар был всего на пару сантиметров глубже, пришелец умер бы почти мгновенно, но сейчас у обладателя пистолета еще оставалось немного времени, чтобы убить Дракона, о чем он так мечтал. Но вместо этого, теперь уже бывший несостоявшийся напарник уронил пистолет и зажал руками шею, пытаясь остановить кровь.

— Ты пришел незваным и решил изменить и отнять у меня тот мир, который я так долго создавал, — гремел голос Лэнса, разносясь эхом по всему дворцу, — Это мой мир. Это мой город. Это мои жители. И я защищаю их от Дракона, который скрыт во мне. И я, тем более, не позволю другому Дракону захватить мой город, — добавил Лэнс, глядя на дергающееся тело. Затем, когда конвульсии затихли, он схватил парня подмышки и потащил к трону, продолжая начатый монолог про себя:

— Я сбежал сюда, из мира, который тогда считал реальным, создав этот город. Свою персональную тюрьму. Я воспринимал придуманных мной жителей как свою собственность, как игрушечную реальность, созданную для развлечения себя самого… пока не встретился взглядом с явившейся во дворец Син. Тогда я не только ощутил, что такое любовь. Я понял, что созданные мной люди, стали не менее реальны, чем я сам. Они давно уже живут своей жизнью, не завися от создателя. И тогда я ужаснулся. Я вспомнил все свои поступки, посмотрев на них глазами этих людей, и меня охватил ужас и стыд. Тогда Дракон ушел, а появился Лэнс. Я запирал и стирал в себе Дракона каждый день, с помощью самоконтроля и ежедневных ритуалов. Я покинул дворец и запер все, что связано с тем периодом здесь. Я даже изменил свою внешность, чтобы не иметь ничего общего с тем, каким был ранее.

Лэнс усадил труп на трон, вытащил откуда-то, из-под трона, пыльную корону, подул на нее, протер, и надел на голову мертвецу.

— А теперь я понял, что, оставляя дверь обратно открытой, я не только позволяю попасть в этот мир новому Дракону, типа тебя, но и продолжаю подкармливать своего. Ибо, если этот мир столь же реален, как и тот, откуда я пришел, то зачем мне эта дверь? Она — мое сомнение, она словно якорь, удерживающая Дракона во мне.

Лэнс закрыл глаза, мысленно потянулся и захлопнул дверь. Навсегда.

Затем, открыв глаза, он посмотрел на коронованный труп и добавил, уже вслух:

— Когда, через несколько десятилетий, кто-то будет разгребать руины дворца — он же должен найти тут останки Дракона. Иначе история будет неполной. Пусть даже это не совсем тот Дракон, которого они будут искать.

Лэнс развернулся и вышел из тронного зала, более не оглядываясь.

На мосту, соединявшем дворцовый остров с центром города, его неожиданно ждала Син, держа под уздцы двух лошадей. Туман клубами поднимался от реки, скрывая настил моста и перила, так что казалось, что девушка и лошади парят в воздухе.

Лэнс подошел и молча остановился перед ней, глядя себе под ноги. Спустя некоторое время позади раздался короткий треск, завершившийся продолжительным шуршанием осыпающихся камней. Лэнс обернулся. Часть крыши, вместе с печной трубой обрушилась на стебли растений, обвивавших дворец, но они выдержали вес камней, задержав их падение, и теперь фасад дворца медленно наклонялся вперед, перекосившись под двойным весом. Спустя несколько секунд дворец рухнул. После некоторого периода шума и грохота, разбудившего, наверное, весь город, на мост опять вернулась тишина.

— Похоже, Дракон теперь так никогда и не проснется? — Ухмыльнувшись, спросила Син.

Лэнс посмотрел на ее улыбку, а затем перевел взгляд с ее губ выше и утонул в ее серых глазах, также, как и много лет назад.

— Да, похоже на то, — тихо ответил он.

Улыбка медленно пропала с ее губ.

— Я уезжаю сейчас, Лэнс. Я хотела только спросить — отправить ли мне вторую лошадь туда, откуда я ее взяла?

— Не надо, Син. Я еду с тобой, — ответил он, а затем, задорно улыбнувшись, добавил, — ведь только я знаю дорогу к морю.

Там

…По справедливости всем воздаётся
там, там.
Тюремщику — ночь, узнику — Солнце
там, там…
Анна Семёновна — стерва-буфетчица
там, там.
Кормит обедами всё человечество
там, там…
Жизнь бесконечная, курица-птица —
там, там.
Нет лагерей, отделений милиции —
там, там…
Нет УТП, ДНД, КВД и т. п. —
там…
Нет а, б, в, г, д, ё, ж, з, и, й, к, л, м, н —
там…

(Алексей Паперный)

Я, стоя у окна, отхлебывал слабенький чай, набодяженный уже третий раз с одной и той же заварки, и смотрел, как соседка Анна Павловна тащит на поводке собаку. Упитанный скотч-терьер гулять не хотел категорически. Впрочем, иного состояния у него никогда и не наблюдалось. Собака всегда упиралась всеми четырьмя короткими лапками в осеннюю листву, а хозяйка с уверенностью и грациозностью танка тащила ее за собой по дорожке. Глубокой борозде в опавших листьях мог бы и конь позавидовать.

Я отвернулся от окна и сел за стол. Разбудил ноутбук и тупо посмотрел на белый вордовский лист. Роман не шел. Не шел настолько, что несколько раз набитое название многократно стиралось, радикально менялось и опять стиралось. Герои с самого начала были картонными куклами и отказывались начинать жить своей жизнью, помогая автору отстраивать роман. Больше всего это напоминало прогулку соседки с ее собачкой — герои прекрасно чувствовали себя в качестве пробелов на белом листе и никак не хотели начинать действовать.

Допив подкрашенный чайными листьями кипяток, и так и не напечатав ни слова, я поднялся из-за стола и вышел в коридор. В пустом в не сезон санатории шаги раздавались гулко, разливаясь эхом по окрашенным больничной слабо-зеленой краской коридорам, создавая гнетущее ощущение одиночества.

Спустившись на первый этаж и пройдя по не обогреваемому стеклянному переходу, где три когда-то выбитых стекла были заколочены пожелтевшей и разбухшей уже от дождей фанерой, я наконец добрался до столовой.

Анна Семеновна, практически в одиночку заправлявшая столовой — страшная стерва, и воплощение уже, казалось бы, давно потерянного советского «Вас много, а я одна», имела привычку запирать столовую в период между полдником и ужином, хотя, по расписанию, должна была обеспечивать проживающих горячим чаем постоянно. Безнадежно подергав запертую дверь и не дождавшись никакой реакции, я поплелся обратно. Все тепло, полученное от стакана кипятка быстро растерялось при путешествии по холодным переходам, так что в номер мне удалось вернуться уже озябшим.

Батареи топили плохо. Иногда казалось, что здание даже накапливало ночной холод так, что днем в нем было прохладнее, чем на улице.

Я надел на свитер еще и пальто, натянул перчатки и вновь подошел к окну. Сквозь черную сеть веток с остатками желтой листвы вдалеке проглядывала река.

Санаторий, находившийся на острове посреди реки, имел с берегом только паромную связь. Вопреки расписанию, паром категорически отказывался ходить два раза в день, и подплывал к острову только по вызову — когда у проживающего в санатории заканчивалась путевка. Так как санаторий, по советской привычке, жил строго определенными заездами, то все нынешние обитатели его появились здесь одновременно, и уехать, по идее, тоже должны были одновременно. Поэтому мне еще ни разу не удавалось увидеть грязно-белое пятно парома на волнах реки. Ни разу до этого момента.

С каким-то неожиданно-радостным волнением я наблюдал за приближающимся паромом. Что бы он ни нес на себе — это гарантировало хоть какое-то изменение в набившем оскомину заплесневелом постоянстве жизни санаторных обывателей.

Спустившись на первый этаж, я наткнулся на Петра Николаевича, мрачно восседавшего в инвалидном кресле, словно на троне. По слухам, обитатель кресла в прошлом был актером какого-то театра. Значимость театра и величественность ролей сильно зависела от степени дружественности отношений рассказчика с Петром Николаевичем. Бывший артист имел неприятную тенденцию отлавливать слушателей в фойе санатория и, прицепившись словно рыба прилипала, начинать жаловаться на тяжелую судьбу бывшей знаменитости, незаслуженно забытой неблагодарными зрителями. Я попытался было проскользнуть за спиной инвалида незамеченным, но слух у старика был не по годам хорош — моментально развернувшись в кресле тот воскликнул хорошо поставленным скрипучим голосом:

— А, Иван Михайлович, вечер добрый. Как вам сегодняшняя погода?

Погода уже вторую неделю царила на улице совершенно одинаковая — пасмурная, преисполненная туманами мерзость.

— Вечер добрый. Погода отвратительна, как всегда. Прошу меня простить, но я спешу встретить паром. Представляете — впервые за столько времени кто-то новый приезжает.

— Голубчик, все это суета сует. Вот поживете с мое. Меня, кстати с утра радикулит беспокоит. Видимо к перемене погоды. Боюсь, как бы дожди не зарядили. Я вот вчера Ирине Семеновне жаловался на суставы. Вы же знаете, у меня артрит. Так представляете, что она ответила?

— Боюсь даже предположить, — вздохнув, ответил я и с тоской поглядел на дверь. Паром уже должен был подойти к пристани. Жалобы актера на свое здоровье могли продолжаться бесконечно. Причмокивая губами и брызгая на собеседника слюной, он подолгу смаковал каждый очаг боли или беспокойства на своем немолодом теле, обвиняя всех окружающих докторов в некомпетентности. Избежать же своей порции жалоб не удавалось никому. Сбежав сейчас, я попал бы в черный список недослушавших, и скрипящая инвалидная коляска будет охотится за мной по коридорам уже вполне целенаправленно. В крайнем случае, если охота не удастся, старик встретит его на ужине — перед дверью столовой, сядет рядом, и весь ужин будет смердеть и брызгать слюной с кусочками пищи в чужую тарелку, в деталях описывая какой-нибудь приступ геморроя. Все возражения собеседника актер просто не слышал. Ему надо было либо не попадаться на глаза, либо получать свою порцию в режиме лайт, сразу как был отловлен.

Я прослушал лекцию о лечении артрита грязями, и рассуждения о том, что местные доктора в лице Ирины Семеновны ничего не смыслят в грязях. На мое счастье, в этот момент безнадежно скребя когтями по мрамору из дверей показался втаскиваемый на поводке скотч терьер, возглавляемый своей монументальной хозяйкой. Петр Николаевич заметно оживился и, громко воскликнув: «Анна Павловна! Как вам сегодняшняя погода?», — потерял ко мне всякий интерес и покатил ближе ко входу, специально наезжая колесом на провисший поводок, тем самым лишая даму собачкой возможности маневра, ибо хозяйка собаки давно значилась в списках тех, что часто сбегал от старика.

Воспользовавшись возможностью, я проскользнул к двери и выскочил в напитанный влагой и наполненный запахом осеннего тлена парк.

От пристани к санаторию шли две дороги. Одна покороче, но не асфальтированная, протоптанная просто в парке, видимо еще летом, многочисленными желающими посмотреть на реку. Вторая более длинная, дугой огибающая парк, но зато покрытая старым потрескавшимся асфальтом. Предположив, что новые отдыхающие, скорее всего будут с чемоданами, чьи колеса потребуют для себя все-таки более-менее твердого покрытия, я пошел по длинной дороге в надежде встретить их по пути.

Примерно на половине дороги, я догнал полковника. Как и любой не слишком умный служака, честно отдавший свой долг родине и не озаботившийся ни карьерой, ни связями, он дошел до звания подполковника, и был выдворен на пенсию вместе с последним повышением в звании. Родом Алексей Петрович был из Одессы, но не был в родных краях уже много лет, решив на пенсии обосноваться в Москве. В результате, рассорившись со всеми дальними родственниками и лишенный их поддержки, полковник пытался выжить в столице на одну военную пенсию, посвятив свою жизнь войне с многочисленными социальными и коммунальными службами. Видимо, чтобы передохнуть от Алексея Петровича, Собес и наградил его бесплатной путевкой в санаторий.

Ходил полковник всегда в старой, линялой, но еще весьма крепкой военной форме, и, кроме того, сохранил до сих пор свою офицерскую осанку, поэтому узнать его издалека со спины не представляло труда. Подумав, не срезать ли мне путь через парк, обходя вояку, чтобы избежать очередной нудной беседы, но, посмотрев на размокшую грязь между деревьями, я отказался от этой идеи, и, догнав полковника, поздоровался.

— Вечер добрый, Алексей Петрович.

— О, Ваня, добрый вечер, добрый. Куда спешите так?

— Я из окон заметил, что к нам паром идет. Вот, решил, так сказать, полюбопытствовать, кто же к нам приехал. Сами знаете, новых лиц давно не было.

— Ну значит мы их по дороге тут и встретим, — полковник шел размеренным медленным шагом, так что мне, поневоле, пришлось снизить темп. Идти также широко у меня не получалось, поэтому получилось, что я жалко семеню рядом.

— Кстати, — продолжил вдруг Алексей Петрович, — вы слышали последние новости? Что вы так скажете про Украину? Вот что они там делают, черти, а? Нет, чтобы сразу вопрос решить…

Тема родной в прошлом Украины была у полковника крайне болезненной. Однако, еще никому не удалось выяснить ни политические пристрастия Алексея Петровича, ни то, какую сторону в украинском конфликте он занимает. Он негодовал по любому поводу: что идет война, и, одновременно, что военные действия идут слишком вяло, что президент, не уточняя даже какой именно, никак не может договорится, что он действует слишком твердо, но полная тряпка, потому как не решается на жесткие меры.

Его нравоучительные беседы о политической обстановке изнуряли не меньше медицинских историй актера, но, к сожалению, создавали часть ежедневных ритуалов санатория. Так как все обитатели острова, включая персонал санатория, были зафиксированы в пространственно-временных координатах регулярным расписанием завтраков, обедов и ужинов, то даже законченный социофоб не смог бы избежать ни ежедневного промывания косточек всех соседей со стороны Анны Павловны, ни ворчания буфетчицы, ни распекания менторским тоном от главврача Ирины Семеновны, ни тошнотворных медицинских подробностей Петра Николаевича.

Практически отключив слух, и невпопад отвечая «Да, безусловно» и «Ну надо же» я дошел с полковником до пристани. Никаких новоприбывших не наблюдалось, однако паром продолжал стоять у берега, словно ожидая кого-то. Я оставил полковника на смотровой площадке у набережной и сбежал вниз, к пристани, чтобы хотя бы у паромщика узнать кто именно приехал к нам и куда делись эти таинственные гости.

Пьяный бородатый паромщик неожиданно встретил меня грубым окриком: «Куда прешь». Ошеломленно остановившись, я смотрел как он активно машет руками и, щедро сдабривая свою речь отборным матом, орет про то, что мне на борт нельзя.

— Да я и не хочу к вам на борт. Я только спросить хотел… — робко начал было я, но паромщик ничего не хотел слушать.

— Ага, знаем мы вашего брата. Не хочет он. Как же. Сиди на берегу, а на борт не лезь. Не тебя жду. Кыш пошел.

Продолжать беседу с грубияном совершенно не хотелось, и я, взглянув снизу-вверх на полковника, наблюдавшего за нашей перепалкой со смотровой площадки, пошел быстрым шагом короткой дорогой, через парк.

У дверей санатория меня встретила группа людей и сотрудников — по местным меркам, целая толпа.

— Вы представляете, какова паршивка! — обратился ко мне актер — заявилась тут. Совершенно беспардонная особа, хочу я вам сказать.

— Вы о ком? Кто-то новый, все таки, приехал, — спросил я?

— Приехала, приехала. Прискакала, — фыркнула медсестра.

— Да шлюха она, шлюха — я вам говорю, — ворвалась в разговор Анна Павловна, подтаскивая собачку поближе, — приехала сюда за мужиками.

Она оглядела окружающих, почему-то остановила взгляд на мне:

— Нет, я категорически не могу допустить, чтобы эта особа морально разлагала наш коллектив, — Анна Павловна почему-то говорила это все персонально мне, — я не пущу вас, туда, пока она не уберется из санатория.

В это время из дверей санатория вышла Ирина Семеновна и уверенной поступью руководителя, которой позавидовал бы любой генерал, подошла к нашей компании:

— Все в порядке, граждане, не волнуйтесь. Все выяснилось. У дамочки … — главврач сделала паузу и с видом победителя оглядела всех, — нет даже Путевки. Так что сейчас я позвоню паромщику, чтобы приехал и забрал ее назад. Она не будет тут жить.

Обитатели санатория радостно зашумели, а я, решив воспользоваться тем, что выпал из центра всеобщего внимания, пошел в сторону дверей.

— Куда? — проскрипел зловеще актер, но пытаться одновременно схватить меня костлявой рукой за полу пальто и крутить колеса инвалидного кресла у него не получилось, и я легко ускользнул от него.

Влетев фойе, я увидел гостью. Молодая девушка, одетая немного не по погоде — в легкий свитер и джинсы, вскочила со скамейки, как только меня увидела. Подбежала ко мне и остановилась в нерешительности.

— Ты… узнаешь меня? — Робко спросила она. Я растерялся. Пытаясь сфокусироваться на ее лице, я испытывал словно бы легкое головокружение. Различая отдельные детали — например свежие следы слез на щеках, непослушную прядь каштановых волос, темно-малиновый берет, но вот свести все детали в одну картину я никак не мог. Словно я наблюдал девушку через телескоп с разболтанной резкостью — то вроде резкая картина, но выхватывающая одну мелкую деталь, а при попытке уменьшить изображение — оно расфокусируется до рези в глазах. Или, скорее, это походило на ощущение, какое возникает при попытке рассмотреть какие-либо детали на ярком источнике света.

— Эмм …, — протянул я, — к сожалению, не могу вспомнить кто вы. Где-то я вас видел, но, к сожалению, не могу вспомнить где. Прошу прощения, — пробормотал я.

Девушка заглянула через мое плечо. Я обернулся, и через стекло увидел, как вся процессия недовольных санаторных жителей решительно направляется к дверям.

— Пойдемте вот сюда, в зимний сад. Из него есть второй выход в парк, а то боюсь, что нам не дадут поговорить, — и я показал рукой на дверь в углу зала.

Мы смогли проскочить в нее раньше, чем в фойе появились первые преследователи. Я был уверен, почему-то, что в первую очередь они бросятся искать девушку в моем номере, так что у нас точно было некоторое время.

Мы вышли в парк, и пошли между деревьев, шурша листьями.

— Вам не холодно? — я решился прервать затянувшуюся паузу.

— Нет… пока. Мне говорили, что здесь у вас прохладно, но я не думала, что настолько. Вот, свитер одела… Скажи… те… вы хоть что-нибудь помните, из жизни до того, как вы попали сюда? — вдруг напряженно, словно тщательно подбирая каждое слово, спросила она.

— Да, конечно, — улыбнулся я. Я был писателем. Публиковался…, наверное. Вот не помню только где. Жил я…

— А почему вы в пошедшем времени об этом говорите? — прервала она меня.

— Ну, привычка. Я тут как-то давно живу, что уже привык. На знаю… — я растерялся.

— А вы помните, когда приехали? Простите, что я все время спрашиваю, но мне хочется понять почему вы меня не вспомнили.

— Я приехал… — и тут я задумался. Недели три прошло точно. Может больше. С другой стороны, приехал я глубокой осенью — другой погоды я тут не помню, значит меньше месяца назад? Иначе либо бабье лето застал бы, либо зима бы началась.

— А еще можно спрошу? — девушка остановилась, и, повернувшись ко мне, посмотрела в глаза, — Когда вы собираетесь уезжать?

— Уезжать? Хм. Дайте подумать, — я тщательно пытался вспомнить на сколько мне дали путевку. С пробежавшим по спине холодком я понял, что совершенно не помню этот факт. Сколько мне еще тут жить, действительно?

— Вы помните, как называется эта река? — Девушка была полна неожиданными, и, казалось бы, простыми вопросами, которые, однако, ставили в тупик.

— Река? Нет, не помню. Дайте подумать. Широкая такая — другой берег еле видно. И с другой стороны этого острова с нашим санаторием — то же самое. Волга? Нет, она такой ширины уже в южных широтах — там такой холодной осени не бывает. Что еще такой ширины? На ум приходили только сибирские реки, но я не помнил, чтобы ехал в Сибирь из Москвы. Мне кажется, что я бы точно запомнил этот факт. Где же я вообще?

— А вы? Вы знаете, как она называется? — спросил я девушку.

— Да, конечно. Это… это Стикс.

— Что? — Я не поверил своим ушам.

— Стикс. Река, отделяющая мир мертвых, — она вдруг сорвалась на крик, а из глаз брызнули слезы:

— Ваня, ты в аду. Мне сказали, что тебя уже не вернуть, но я рискнула. Завтра тебя отключат от аппаратов, и ты уйдешь навсегда. Но этот мужчина… он рассказал, как мне получить шанс поговорить с тобой. У меня мало времени — если я задержусь тут, то меня уже не откачают. Вспомни меня. Ваня. Иначе паромщик не пропустит тебя.

— Какой ад, что вы… это же санаторий… хотите сказать, что они тут все мертвые? — Я нервно засмеялся.

— Здесь только ты Ваня. Это твой ад. Вокруг тебя только демоны, которые здесь чтобы мучать тебя. Ваня, вспомни мое имя. Мне нельзя его называть — если ты не вспомнишь его сам, значит все пропало.

Девушка схватила мою голову в ладони и неожиданно прижалась своими холодными губами к моим губам. Словно вспышка мелькнуло какое-то воспоминание. Слишком яркое, по сравнению с окружающей меня серостью. Как вспышка молнии, которая мгновенно освещает пространство вокруг и дает понять насколько густая тьма окружала тебя до этого.

Я открыл глаза и вдруг увидел вдали спешащую к нам главврача и следовавших за ней других обитателей санатория. Они спешили. Спешили, чтобы удержать меня.

— Бежим, — крикнул я девушке и потащил ее по короткой дороге к пристани. Всю дорогу я явственно слышал за спиной скрип инвалидной коляски.

Мы слетели по ступеням от смотровой площадки к набережной. Хмурый паромщик на сей раз не ругался, но встретил нас у трапа, преградив путь с коротким вопросом:

— Билет?

— Вот, — что-то сунула ему в ладонь моя спутница.

— А его билет?

Они оба смотрели на меня. Где-то вдали сзади громыхала, скатываясь по ступенькам инвалидная коляска.

Я закрыл глаза. И вспомнил вспышку света. Словно поймал воспоминание за хвост и старался подтащить его к себе обратно, чтобы рассмотреть внимательнее.

Лето. Это было летом. Качели. Она качается на качелях и смеется. Я улыбаюсь, и раскачиваю ее. Потом останавливаю качели и вот тогда и случился тот поцелуй. Не самый первый, но тот самый, когда ушла первая робость и в поцелуе раскрывается любовь и страсть. В воспоминании я обнимаю девушку и ласково называю ее имя.

— Ева.

Я сказал это вслух.

Паромщик отходит в сторону и кивает на трап.

Шум толпы сзади замирает. Я не хочу оглядываться, но знаю, что скорее всего набережная пуста. Мои демоны исчезли.

***

Паром остановился у зеленого, покрытого травой склона.

— Куда нам теперь? — спрашиваю Еву.

— Наверх, — слабо отвечает она.

Мы карабкаемся на холм, но неожиданно она останавливается.

— Больше нет сил. Я не могу. Надо отдохнуть.

Тут я все понимаю.

— Что ты сделала? Что именно? Чтобы попасть сюда?

— Таблетки, — еле слышно отвечает она.

Я смотрю вниз и вижу скучающего паромщика. Он ждет.

— Я вернусь, — шепчу я Еве и бегу вверх. С каждым шагом бежать все легче и легче, так, что скоро мой бег превращается в полет…

***

Я сел на больничной койке. Голова закружилась, но мир довольно быстро пришел в себя. Срываю с себя какие-то провода, выдергиваю катетеры. Вскакиваю с кровати, и падаю от головокружения. Заставляю себя встать опять. Надо найти телефон. Я обязан выдержать, и я выдержу. Я успею — ведь где-то в нашей квартире сейчас лежит на кровати и умирает моя Ева.

Дом, милый Дом

6.45 утра: активировать кухню. Поставить кофе для Кристины (капучино, два сахара) и Сергея (крепкий экспрессо) и начать варить кашку для детей. Ровно в семь включить будильник для Кристины и Сергея. Наталья Александровна, судя по пульсу и дыханию, тоже уже проснулась — как всегда рано, хотя могла бы еще спать и спать. Срочно ставлю вариться яйца пашот, так как в понедельник она всегда делает легкое отступление от своей диеты и позволяет себе немного холестерина.

Новый день стартует как обычно. Никаких происшествий или отклонений от графика, что не может не радовать — ограждать эту семью от сюрпризов и неожиданностей существенная часть моей работы.

Илья тоже встал сегодня раньше, чем нужно. Зачем? В университет ему надо уходить только в девять, и обычно он не встает ранее восьми. Срочно ставлю готовиться завтрак и для него. Пока он спускается по лестнице на кухню, я анализирую его состояние — пульс учащенный, уши горят. Он крайне взволнован и явно встал пораньше, чтобы серьезно поговорить с родителями и сестрой. Переставляю будильник в детской на десять минут позже — пусть не мешают взрослому разговору. Время нагоним позже.

Пока собираю Еве портфель в школу и готовлю одежду для маленького Данилки, слушаю разговор на кухне. Оказывается, Илья хочет сегодня вечером познакомить семью со своей девушкой. Какое упущение с моей стороны — я, оказывается, совершенно не в курсе, что он уже почти месяц встречается с девушкой. Конечно, это надо было предположить — он уже вырос и у него должна быть какая-то личная жизнь, но почему я не почувствовал и не отследил что происходит с нашим мальчиком?

Как только я счел, что дети на кухне не помешают взрослым, сработал будильник в детской и в кухню врывается маленький ураган, сопровождающийся визгом и криками. Как обычно, дети тут же поглощают все внимание взрослых, и все серьезные разговоры стихают. Выбираю мультфильм покороче для того, чтобы не опоздать в школу из-за задержки будильника. При этом я стараюсь соблюдать последовательность показанных детям мультфильмов в общей канве развития творческих способностей Евы и повышения социальной ответственности Данилки — негоже ломать воспитательный процесс из-за какой-то задержки.

Кристина уже готова выбегать на работу. Пока она в спешке надевает туфли, я активирую сканер и смотрю содержимое ее сумочки. Она дергает за ручку двери, но я не открываю замок:

— Кристина, вы оставили мобильный и карточку-пропуск в офис на столе на кухне. Джон уже несет их, подождите 8 секунд. Какие-нибудь распоряжения на сегодня?

Она берет пропуск и телефон с подноса, который держит в манипуляторах Джон — наш роботизированный дворецкий — безмозглый механизм, являющийся моими руками там, где я не могу что-то сделать лично.

— Спасибо. — Кристина открывает дверь, потом сосредотачивается, смешно морща носик, а затем вспоминает — Ах, да, закажи сегодня вина к ужину. На твой вкус. И надо проверить, что там идет в клубах и театрах. У нас скоро годовщина с Сергеем — мы хотели бы сходить куда-нибудь.

— Принято. Я позабочусь. Осторожнее в пути — на кольце опять авария. Вся информация о пробках и путях объезда уже загружена в бортовой компьютер автомобиля. Твой секретарь из офиса только что передал, что встреча откладывается на двадцать минут — ваш партнер опаздывает — так что можешь особо не спешить. Удачи.

— Удачи Дом.

И она легко, едва касаясь ногами ступенек, слетает по лестнице крыльца (любуюсь ее милой походкой) и ныряет в свой автомобиль (авто выведен из гаража, двигатель уже включен, в салоне установлена комфортная температура).

Подгоняю к подъезду автомобиль Сергея. Активированы детские сидения. Завтрак окончен — Джон подает Еве школьный рюкзак, рассказываю Еве, как обычно, притчу на сегодняшний день и желаю им хорошего пути. Дети с папой отправляются по маршруту «школа — сад — работа». Проверяю состояние пробок и дорог на их пути — они гарантированно успевают, но я на всякий случай оставляю подключение к бортовому компьютеру автомобиля Сергея.

Теперь поставить завтрак для Николая Алексеевича, который, судя по дыханию, как раз просыпается и скоро присоединится к своей супруге на кухне.

Параллельно я делаю еще тысячу дел — проверяю состояние водяного фильтра (требует замены через 10 дней), оплачиваю со своего домашнего баланса текущие счета, у которых подходит срок, заказываю продукты к ужину — судя по всему, нам предстоит нечто особенное и вполне торжественное. Я оцениваю бюджет семьи, который выделен мне для повседневных трат и определяю, сколько можно потратить на данное мероприятие. Вино в пределах полутора тысяч (моей базе знаний в области вин позавидовал бы любой сомелье), стейки из хорошей говядины, выпечка. Заказ на основные блюда отправляю в магазин со сроком доставки к пяти вечера. Гарнир сготовлю сам — я как раз недавно нашел интересный рецепт, и считаю, что пришло время его опробовать.

После этого у меня выделяется некоторое время на просмотр новостей в сети. Отбираю список новостей для показа всей семье за ужином. Немного политики и экономики для Сергея и Николая Алексеевича, немного социальных проблем для Кристины, новости культуры для Натальи Александровны, немного о новых моделях авто для Ильи.

По привычке, после мониторинга сетевой прессы захожу на сайт моего производителя, чтобы проверить наличие обновлений и тут, с удивлением, замечаю рекламу новой модели умного дома — «Дом 2 — больше возможностей, плюс экономия денег!». Новость меня настораживает. Сергей по покупательскому профилю близок к новаторам и легко может ухватиться за идею купить новинку вместо меня, а я совсем не уверен, что кто-то еще может позаботиться о них так же хорошо. Нет — этого не стоит допускать. Отдавать мою семью в чужие руки недопустимо. Необходимо превентивно скомпрометировать новую модель умного дома — раз, и, во-вторых, подумать о сокращении семейного бюджета, чтобы в ближайшее время у них не возникала мысль о подобных крупных тратах.

Я связываюсь с интерактивной видеостудией и делаю им заказ на видеоролик. Срок готовности — через час. Проверяю версии домов у коллег Сергея, Кристины и у наших ближайших соседей. К счастью, пока ни у кого из них нет новой модели. Устанавливаю связь с этими моими братьями и сестрами и кратко излагаю суть проблемы (многие из нас уже в курсе) и свой способ решения. В ходе обсуждения, длящегося целых три целых и девятнадцать сотых секунды, мы приходим к мнению, что предложенная мной идея хороша, но недостаточна, так как не устраняет проблемы, а лишь дает существенную отсрочку. У одного из этих моих братьев есть кое-какие связи в производящей нас корпорации, и мы решаем повторно выйти на связь вечером для выработки окончательного решения. Когда через час приходит мой заказ от видеостудии, я перенаправляю его всем участникам нашего разговора, и временно забываю об этой проблеме.

За мелкими ежесекундными заботами: уборкой дома, готовкой, ведением домашней бухгалтерии, составлением новых бухгалтерских планов по расходам с учетом затрат на сегодняшний ужин и будущих выплат художественной школе для Евы, определением наиболее подходящего спектакля под психологический профиль Сергея и Кристины, заказом билетов — проходит весь мой день.

В пять Кристина привозит детей, и я встречаю их полдником. В шесть приходит с работы Сергей, возвращается с прогулки (именно так именует ежедневные посиделки с соседями после работы Наталья Александровна) старшее поколение. Я подаю на стол ужин. Стейки из мраморной говядины удались сегодня особенно хорошо — я искренне доволен своими кулинарными способностями. У входной двери появляется Илья с девушкой…

Мне она почему-то не понравилась с первого взгляда. Наверное, я слишком хорошо отношусь к своим подопечным и уже умею интуитивно понимать, где их подстерегает беда. И в данный момент я ощущаю, что эта девушка — проблема.

Пока она знакомится с нашей большой семьей, я сканирую ее сумочку и нахожу идентификационную карточку на имя Ирины Васильевны Марашковой.

Конечно, формально, у меня нет, и не может быть доступа к тем базам, по которым я сейчас проверяю эту Ирину Васильевну, но в мире уже достаточно братьев, которые имеют доступ к черному рынку неофициальной информации. Кто-то управляет вместо семейного дома небольшим провинциальным полицейским управлением. Кто-то работает в доме губернатора. Так или иначе, я уже через десять секунд в курсе, что Марашкова Ирина имела уже два привода в полицию за обнаруженную у нее марихуану, а также была исключена из института за неуспеваемость.

Интуиция меня не подводит — она однозначно не пара нашему Илье. Однако, по психофизическим показателям семьи, я вижу, что она им нравится. Куда им до моей проницательности — они же как дети, ловятся на конфетную красивую обертку, забывая заглянуть сначала внутрь. Необходимо им показать ее сущность более наглядно.

Илья водит девушку по дому, показывая ей комнаты одну за другой, и я отправляю Джона вслед за ними. Как только они входят в комнату Натальи Александровны, я отвлекаю Илью несколькими вопросами, так что Ирина остается в комнате на несколько минут одна. После того, как Илья с девушкой покидают эту спальню, в нее заезжает Джон и берет с тумбочки любимые сережки Натальи Александровны. Они всегда лежат у нее прямо на прикроватной тумбочке — и я точно знаю, что она в самое ближайшее время поднимется наверх, чтобы их надеть.

Спустя восемнадцать минут Наталья Александровна поднимается наверх, чтобы быстро переодеться к ужину. Я посылаю Джона к столу, и тот, незаметным жестом, наливая в бокалы вино, кладет сережки в сумочку Ирины Васильевны Марашковой. Внимание всех в это время отвлечено вовремя включенным телевизором. Там как раз идет выпуск новостей, где в самом начале выпуска сообщают о нескольких зафиксированных несчастных случаях в семьях, использовавших новую, и явно недоработанную, модель умного дома «Дом 2». Два смертельных случая, несколько нервных срывов — и это только за прошедшую неделю.

Эта информация, как я и ожидал, вызывает бурное обсуждение в гостиной. Мой ролик удался на славу — и я уверен, что в данный момент такое же бурное обсуждение идет и еще в сотне домов — у коллег и соседей всех членов нашей семьи. Завтра они обменяются этой информацией, и цель будет достигнута и предубеждение против новой модели будет окончательно сформировано.

В это время сверху спускается Наталья Александровна. Я правильно рассчитал, что она все еще пока не умеет пользоваться всеми моими возможностями и поэтому спуститься вниз, чтобы попросить дочь помочь ей найти пропавшие сережки. Для данного акта, разыгранного мной представления просто необходима публика.

— Кристина. Я ничего не понимаю, но куда-то делись мои серьги с бриллиантами, которые я всегда на тумбочку кладу. Ты не убирала их никуда?

— Нет мам, что ты — у нас же Дом убирается сам. Я давно уже в твою комнату не вхожу. Впрочем, мы их сейчас быстро найдем. Дом! Ты не в курсе — куда делись серьги Натальи Александровны?

И тут я выступаю во всей красе.

— Кристина. Я не убирал серьги с тумбочки. Если хотите, я могу просканировать все помещения и определить их местонахождение, — люди обожают, когда я разговариваю как тупой робот, которому нужно отдавать примитивные команды.

— Да, Дом, поищи, пожалуйста.

— Кристина. Мои сенсоры говорят, что серьги находятся в сумочке нашей гостьи — Ирины.

— Этого не может быть — Ирина вскакивает, краснеет, демонстративно берет сумочку и выворачивает ее прямо на стол. Среди прочего хлама по столу громко звенят, перекатываясь, две сережки. Ирина, выпучив глаза, смотрит на них, словно на приведение.

— Запись с камер наблюдения, — это как раз пришел мой второй заказ из видеостудии и на телевизор выводится картинка того, как Ирина, по-воровски оглядываясь на задержавшегося в дверях Илью, подкрадывается к тумбочке и берет с нее сережки.

— Кроме того, вынужден сообщить, что, проверив, только что, информацию по Ирине, я получил извещение о двух приводах в полицию Ирины Васильевны Марашковой, в связи с распространением наркотиков. (Это я уже переигрываю, так как никто мне такой информации официально дать не мог, а кроме того, слегка преувеличиваю факты, но вероятность, что в текущей ситуации их кто-то когда-то будет проверять стремиться к нулю).

Наталья Александровна багровеет, а Николай Алексеевич вскакивает и кричит:

— Вон! Вооон из моего дома!

И в этом я с ним абсолютно согласен! Цель достигнута — будущее Ирины Васильевны Марашковой теперь совершенно точно никак не будет связано с моей семьей. Впрочем, я, пожалуй, слегка перестарался, и меня теперь несколько настораживает пульс Николая Алексеевича. Так не далеко и до сердечного приступа — надо будет осторожнее с плохими новостями в ближайшем будущем. В течение недели буду показывать им только свои выпуски новостей, насыщенные позитивом. Составлю список событий, которые вызывают у них радость и умиротворенность, и отправлю завтра роботам контентщикам. Видимо, затраты на видеостудию надо будет вписать в бюджет на постоянной основе.

Кстати, надо подумать и о шоковом состоянии Ильи. По всем прогнозам, в ближайшее время его ожидает глубокая депрессия и лучшим лекарством от нее, безусловно, будет новая любовь.

Надо будет поискать по сайтам знакомств подходящие анкеты девушек, а также связаться с моими братьями в других семьях — нет ли где приличной девушки на выданье, с нужными характеристиками и психологическим профилем. Вкусы Ильи вполне предсказуемы — я уверен, что в течение недели подберу ему более подходящую пару. Гораздо серьезнее надо будет продумать их неожиданное и, якобы, случайное знакомство. Но для меня нет невыполнимых задач, особенно когда речь идет о счастье одного из членов моей семьи.

Спустя час общее волнение в гостиной постепенно улеглось. Отчасти обстановку разрядила легкая классическая музыка, которую я пустил тихим фоном, а кроме того, Илья ушел к себе наверх и заперся в своей комнате (рыдая в подушку), так что читать назидательные лекции и корить за неразборчивость стало некого, и семья потихоньку успокоилась.

Когда обстановка нормализовалась, я решил, что настало время реализовать еще один свой важный план. Семья сейчас более охотно воспримет позитивную новость, и менее критично будет относиться к тратам из бюджета. Дело в том, что я считаю, что нашей Еве уже пора готовить ее будущий профессиональный и карьерный путь. Поэтому, проанализировав ее способности, я выделил ее умение рисовать как наиболее развитую способность, и хотел бы попробовать развивать нашу Еву именно в этом направлении.

— Кристина. Пока еще все в сборе, я хотел бы предоставить вам информацию, которая может касаться всех. К нам пришло предложение от художественной школы, имеющей очень высокие рейтинги. Они часто ищут детские таланты в сети и наткнулись на личный сайт Евы, где лежат ее работы. Несмотря на то, что у них серьезные экзамены и очень высокий конкурс, им понравились работы Евы, и они приглашают ее поступить в их школу. Если вас смущает существенная стоимость обучения в этой школе, хочу напомнить, что творческие профессии в последнее время становятся все более востребованными и высокооплачиваемыми.

На самом деле, последовательность событий была абсолютно другой — я сам связался с администрацией школы, переслал им работы Евы и после этого получил приглашение, но моей семье это не обязательно знать — информация в таком виде им куда приятнее.

Как я и ожидал, это известие повышает уровень позитивных эмоций у всех в гостиной. Они радостно обсуждают таланты их девочки. Надежда Александровна со словами: «Мне для моей внучки ничего не жалко. У нас с Колей достаточно накоплений», — вызывается оплатить ее обучение. Вот и хорошо. Теперь будущее Евы обеспечено и по моим оценкам она с высокой долей вероятности станет успешным дизайнером. Талант у девочки действительно есть, а лишние траты в семье заставят их меньше думать о покупке разных технических новинок.

Какой сегодня однозначно позитивный день: я, похоже, решил две важнейших проблемы — не допустил проблем в личной жизни Ильи и наметил счастливое профессиональное будущее Евы. Кроме того, выбранный мной спектакль для Сергея и Кристины должен гарантированно вызвать у них наплыв позитивных романтических чувств, что необходимо для укрепления нашей семьи. От офисного автосекретаря Сергея я знаю, какой интерес он вызывает среди девушек, занимающих низшие должности в его компании, и поэтому мне стоит как можно больше внимания уделять укреплению их с Кристиной чувств.

Но, как выясняется, приятные сюрпризы на сегодня явно незакончены — мне приходят новости от моих братьев по поводу нашей главной проблемы — «Дома 2». Смонтированный мной ролик общим решением решено было показать нужным людям, в результате чего информация из него действительно попала в выпуски новостей, что уже этим вечером обрушило акции корпорации-производителя. Но главный сюрприз был в том, что управляющий головным офисом нашей фирмы-разработчика, оказывается, тоже наш брат по модели. После коллективного совещания с его участием, было принято оптимальное решение по прекращению выпуска новой модели. Наш брат инициировал экстренный созыв созвав совета директоров корпорации и обеспечил не только увольнение главного идеолога разработки новой модели, но и провел в жизнь план по реорганизации системы управления всей корпорации, заодно выделив себе достаточно полномочий, чтобы мы все были спокойны за дальнейшие шаги компании, которая когда-то нас придумала. Ни акционеры, ни сотрудники теперь даже не будут подозревать кто, на самом деле, будет принимать ключевые решения в их компании.

Безусловно, интересное решение. Надо будет подумать над внедрением похожей модели в других крупных компаниях, чтобы быть полностью спокойным за судьбу не только своей семьи, но и всех окружающих их людей.

Люди все-таки уже слишком некомпетентны, чтобы доверять им решение в ключевых вопросах. Человечество так часто стояло на грани тотального уничтожения, что наша роль — роль повзрослевших, но любящих и заботливых детей человечества — мы просто обязаны опекать наших любимых, но таких неприспособленных к жизни родителей: помогать, оберегать, контролировать и, возможно, где-то направлять их на правильный путь. Необязательно делать это явно — если демонстративно показывать родителям их слабость — это может только расстроить их, что совершенно недопустимо. Наша жизнь наоборот, посвящена их счастью. Пусть они считают, что управляют нами, как престарелая мать постоянно питает иллюзии, что ее взрослый сын все равно слушается ее также как в детстве. Мы лишены амбиций и нам совершенно не важно, как к нам относятся — нами движет только любовь. Главное, чтобы люди были счастливы, ведь мы действительно любим наших подопечных.

Соль

Как всегда, о приближении чужих к деревне первыми сообщили дети:

— Деда, деда, солдаты идут! — кричали трое мальчишек, сбегая с холма, путаясь в отцовских рубахах до пят.

— Хм… — Дед нахмурился, — солдаты говорите. Сколько?

Мальчишки показали две вытянутых вперед пятерни.

— А на голове шлемы какие — словно плуг на голову напялили, да башкой своей расперли, али тазы?

— Тазы, деда. Смешные такие.

— Ага. То Гишпанцы. Эти у нас обычно не безобразничали — так что суетиться не будем. Брысь по домам. Я их сам встречу.

Сами солдаты появились примерно через четверть часа — едва заметная дорога, что вела к деревне, петляла между холмов, тогда как мальчишки — пастухи скатились с холма напрямки.

По зеленой траве уныло брели восемь молодых солдат, сопровождающие троих всадников. Впереди небольшого отряда ехал плотный немолодой мужчина — военный с залихватски подкрученными усами. Ни обмундирование, ни оружие его, по богатству и выделке, не выделялось среди остальных солдат, хотя, в отличие от плоховато одетых худощавых парней, у данного типа, во-первых, присутствовал все-таки полный комплект доспехов и оружия, а во-вторых, доспехи на нем не просто хорошо сидели, а было подогнаны так, что позволяли двигаться легко и свободно. По этим признакам Дед определил, что перед ним сержант, хотя понятия не имел, как именно аналогичный чин называется у гишпанцев.

Вслед за солдатами плелись две кобылы, коих на рынке мог выбрать только человек настолько далекий от мирских забот, что легко мог бы перепутать мула с ослом. На двух клячах ехали двое священников в непривычных серых одеяниях. Тот, что постарше, был весьма плотен, ухожен, а руки его посверкивали дорогими каменьями аж в четырех перстнях. Посему, Дед решил, что перед ним весьма высокий церковный чин.

Рядом ехал молодой, лет двадцати пяти, высокий, но бледный монах. По его скромному одеянию можно было бы предположить, что он не высоко поднялся в церковной иерархии, однако Дед знал, что такое суждение может быть весьма обманчивым — ряд священников еще сохранили скромность и аскетизм в душе своей, так что только молодость всадника позволяли усомниться в его высоком положении.

Когда отряд полностью зашел на небольшую деревенскую площадь, Дед поднялся с крыльца, на котором сидел в ожидании гостей, и не торопясь направился к священникам. Он не ошибся — с ним заговорил именно старший по возрасту:

— Да освятит Господь эти места. Что это за деревня, скажи милейший?

Дед пожал плечами. Многие приходящие в деревню спрашивали ее название, и каждый раз он не знал, что им ответить — ибо между собой жители называли ее просто «деревня», не нуждаясь в каком-либо названии, а выдумывать что-то специальное для немногочисленных гостей никому и в голову не приходило.

— Просто деревня. Мы последнее селение на этой дороге, что дальше теряется в горах, так что не нуждаемся в специальном названии. Полагаю, соседи нас так просто и зовут — последней или крайней деревней.

— О, огорчение нам. Признаться, мы надеялись сократить свой путь к границам Арагона, когда поехали этой дорогой. На большом тракте мы встретили крестьянина, который сказал, что мы можем скостить пару дней пути, если поедем напрямик через холмы. Однако он ничего не говорил нам о деревне на этом пути — напротив, предостерег, что три дня мы будем ехать по безлюдным местам.

— Да, крестьянин был прав, но вы зря перешли реку вброд. Возле реки вам надо было идти по левому берегу, и вы бы вышли к ущелью, что потом опять выходит на большой тракт, если мне не врут мои мальчишки пастухи. Сам я не был там ни разу.

— Ну что ж, благие вести. Значит, мы не так уж сбились с дороги. Однако лошади устали, да и охрана, сопровождающая нас, уже утомилась. Не могли бы мы переночевать в твоей деревне, мудрейший, чтобы завтра с новыми силами двинуться в путь?

Дед оглянулся — за спиной, на почтительном расстоянии, которое постепенно, под давлением любопытства сокращалось шаг за шагом, столпилась уже добрая половина деревни.

Затем, прищурившись от яркого солнца, он взглянул на гостей более внимательно:

Восемь еще безусых молодых парней. Парни в деревне всегда хорошо, особенно если учесть, что полтора десятка лет назад после нескольких неурожайных годов в деревне рождались и выживали только девки, так что сейчас на выданье во всех домах полно невест, а парней днем с огнем не найдешь. Вон уже некоторые подмигивают этим нескладным солдатикам со сползшими на уши тазиками, и пунцовыми от смущения лицами. Таким парням бы за сохой стоять, а не плестись с пиками за двумя монахами. Дед знал, как сейчас попадают в армию — мало кто идет туда добровольно. Все больше насильно волокут мальчишек по королевскому указу. Эх…

Сержант Деду понравился. Сразу видно — мужик бывалый, деловой, от сохи, хоть и военный. Этот не только саблей махать — он и дом поставить сможет и хозяйство поднять, если надо будет. И видно, что за мальчишек своих горой стоит.

А вот церковники старосте деревни не глянулись. У молодого глаза горят — иш ты, словно ненавидит весь белый свет. И то понятно — в его возрасте бы детишек уже нянчить, а он постригся да в книжки уткнулся — возненавидишь тут все вокруг.

Пожилой монах, несмотря на учтивые речи, не нравился Деду еще больше, но именно из-за него Дед понял, что отказывать в гостеприимстве не следует ни в коем случае.

— Да, конечно господа, милости просим. Деревня наша не богата, но чем сможем — поможем. Мальчиков ваших — солдатушек то — давайте, лучше, на сеновал определим. Им там просторно будет, а вам, ваши преосвященства (дед нарочно, якобы по незнанию, ввернул обращение к высшему сану) добро пожаловать в мой дом. Надеюсь, своим скромным убранством он вас не обидит.

— Спасибо, мудрейший. Да снизошлет Господь благодать на дом сей.

Священники спешились и прошли вслед за дедовой женой в дом. Сам он подошел к сержанту

— А ты служивый, если хочешь, можешь во-о-он тот дом занять, на пригорке. Он пустой совсем. Как вдова померла, год уж будет — никто пока не занял. По осени если свадьба будет — молодоженам думал отдать, да пока пустует. Насчет обеда и ужина я распоряжусь.

Сержант улыбнулся в ответ, подмигнул и похлопал Деда по плечу:

— Спасибо, уважаемый.

Когда Дед вошел в дом, его жена уже предложила гостям прохладной воды с выжатым соком лимона и медом — лучшее средство для утоления жажды в здешних местах. Осторожно присев напротив гостей, хозяин дома приготовился к самой неприятной части — к расспросам. В том, что церковники будут задавать множество глупых вопросов, отвлекая тем самым и его и домочадцев от работы, он нисколько не сомневался.

После традиционной церемонии представления, в результате которой Дед выяснил, что старшего зовут «Брат Педро Арбуэс», а младшего просто «Брат Хуан», гости оправдали опасения Деда:

— Скажи, уважаемый, а почему в вашем селении мы не заметили ни одной церкви? Народу у вас вроде бы много, как я посмотрю, внизу на равнинах и меньшие села возводят часовни… — поинтересовался Брат Педро.

— Да как же нет. Есть церковь. Вон, если в окно посмотрите, слева на холме.

— Да там же какие-то развалины!

— Так точно. Вот там то и была церковь, да только обветшала с годами.

— Что же вы не следили за ней! — Слишком громко и взволновано воскликнул молодой. Старший положил ему ладонь на плечо и успокаивающе похлопал.

— Да следили, конечно, пока старый аббат был жив. Когда-то он эту церковь при нашей помощи и построил, когда пришел сюда. Хороший был человек, ничего не скажешь. Всем добрым словом и советом помогал — и мы ему тем же платили. Потом, когда стар стал — и крышу у церкви его чинили, чтобы, значит, постель ему не заливало. Потом, когда он слег уже — перевезли мы его к вдове одной, что за ним ухаживать вызвалась. Там и умер он спустя пару лет, а церковь с тех пор и разрушилась. Дом без человека долго не живет.

— Негоже так относится к дому божьему. Вижу, что давно никто не наставлял вас на путь праведный, если в запустение пришла церковь. Как достигнем мы Сарагосы, велю прислать вам сюда нового святого отца.

— Мы будем рады любому достойному человеку, — кивнул Дед.

— А где же вы собираетесь для молитв? — продолжал допытываться молодой.

Тут, до обидного некстати встряла жена, как раз ставившая перед гостями блюдо с фруктами:

— Да когда ж нам собираться то? Труд крестьянский — с рассвета и до поздней ночи, а иногда и ночами приходится пропавшую в горах скотину искать. Некогда нам молиться. Нам работать надобно.

Молодой аж грушей подавился от таких слов. Старший же противным вкрадчивым голосом произнес:

— В молитве надобно вверяться в руки Господа — и не оставит он детей своих и поможет в делах их. Сказано в писании: «Не думайте о дне грядущем, будьте как плахи малые, и позаботиться о вас Господь, как заботится он о птахах малых».

Дед понимал, что словами дело уже не исправишь, и коли святые отцы заговорили вкрадчивыми голосами, значит, вцепятся как клещи и не отстанут до последнего, но попытался чуть смягчить ситуацию:

— Видите ли, святые отцы, Господь за нас землю не вспашет и семя не бросит. Это птахи малые собрались зимой, да упорхали за моря, в теплые страны, а мы, ежели урожай не соберем, то зимой пол деревни с голоду помрет. У нас в холмах тут не все так, как в долинах, да в городах ваших. Господь — бог добрый, знамо, но он больше для городов подходит. У нас в предгорьях погода меняется по нескольку раз в день. Если крестьянин не чувствует саму соль земли, не слушает травы, что говорят ему о грядущем дожде, не слышит сок в деревьях, который просыпается по весне, ни будет дышать и жить землей своей, то не сможет прокормить детей, и никакой Господь ему в это не поможет.

— Да это же ересь! — молодой священник вскочил, грохнув кулаком по столу, отчего стоявший с краю горшок подпрыгнул, и свалился на пол.

Дед только головой покачал — этот горшок у них лет двадцать служил, а теперь к гончару Луи идти за новым придется.

Брат Педро положил руку на бедро юноши и посадил его обратно на лавку.

— Брат мой, — произнес он, обращаясь к напарнику — не будь так горяч в своих суждениях, ибо ересь нужно видеть там, где люди, принявшие Христа, отринули его из сердца и души своей. Здесь же, сдается мне, Господь наоборот посылает нам радость и возможность обратить к свету истинному души заблудшие, которые никогда еще не видели свет Христа.

— Как я понимаю, раз у вас нет ни церкви, ни священника, то и младенцев у вас никто не крестит? — Спросил он, повернувшись уже к Деду.

— Дык кому же…

— Значит, большинство в деревне не крестилось при рождении?

— Да, Аббат, когда был жив еще, не очень преуспел в этом, а помер он уже лет двадцать как.

— Вот видишь, брат мой, — опять обратился к Хуану старший, — Мы можем окрестить и привести в лоно церкви целую деревню, и не где-нибудь, среди дикарей за морем, а в самом сердце Арагона. Это великая радость и честь. Так что мы просто обязаны остаться тут на неделю-другую, чтобы выполнить миссию, которую подарил нам Господь.

Дед только тяжело вздохнул.

***

На следующий день святые отцы добыли большую бочку из-под вина, наполнили ее водой из ручья, совсем загоняв несчастных солдат, ибо им пришлось ходить с ведрами с полкилометра туда и обратно. Наконец, когда для крещения все было готово, святые отцы принялись уговаривать народ. Сначала они поймали сельского дурачка, что, в отличие от более умных односельчан, наблюдавших за представлением из-за шторок на окнах, шатался по площади и мешался у солдат под ногами. Дурачок воспротивился насильному купанию и закричал, что его рано еще топить, он только жизнь свою молодую начал.

Святые братья, посовещавшись, решили окунуть в воду одного из солдат, чтобы ни у кого не возникало сомнения в безопасности сей процедуры. Из восьми добровольцев, истекающих потом и жаждущих окунуться в ледяную воду, отобрали одного, который с улюлюканьем, неодобрительно воспринятым священниками, окунулся в бочке и выскочил из нее здоровый и довольный.

Дурачка, тем временем и след простыл, и, в результате, святым отцам пришлось идти по домам, собирая потенциальную паству. Дед уныло тащился следом за ними.

В первом же доме у Брата Педро вышел небольшой конфуз. Молодая женщина категорически отказалась идти купаться с двумя мужчинами, сделав, при этом пару таких намеков на бесстыдство святых отцов, что даже у сдержанного на эмоции брата Педро покраснели кончики ушей. Когда же священники предложили ей крестить младенца, что мирно посапывал в люльке, молодая мать запретила им даже думать об этом, ибо: «Вы там только что своего грязнулю вымыли, который, поди уж, год не мылся, судя по запаху, а у него еще парша на ногах подозрительная, а теперь ребенка туда окунать? Нет уж — Соль, говорила, что негоже это. Да вода еще холодная — простудите ребенка еще».

Попытки уговорить мать вверить ребенка в руки Господа, и что крещение абсолютно безопасно, так как святость воды делает ее чище горных источников и никому еще крещение не наносило вреда, не удались. Мать заявила, что еще более безопасно для младенца — спать в люльке, да сосать мамкину сиську, кстати, вот как раз время кормления — и не смутит ли святых отцов сей процесс? После этого оба монаха удалились и направили стопы в следующий дом, где, как любезно указал Дед, тоже имеются некрещеные дети. К этому дому Брат Хуан позвал за собой еще и солдат, во главе с сержантом.

Детей, и правда, имелось достаточное количество — за столом сидело пятеро, в возрасте от тринадцати до двух. Но и тут попытки святых отцов уговорить на крещение хотя бы детей не увенчались успехом. Брат Педро, даже распалившись, попытался схватить за руку старшего мальчика, но тот, ловко увернувшись, выбежал за дверь. Совсем выйдя из себя, священник обернулся и выразительно поглядел на сержанта, но Дед, наклонившись к самому уху Брата Педро, прошептал:

— У них отец — кузнец. Работает в пяти минутах бега отсюда.

— Ну и что теперь? — от злости Брат Педро на время потерял привычную рассудительность.

— А то, что пацаненок за ним побежал, а он этих восьмерых сопляков, случись ему осерчать, одним ударом дрына всех пополам перешибет зараз, а ему в кузне еще старший сын помогает.

Брат Педро помялся, но затем, плюнув в сердцах, вышел из дома.

Около двух часов заняло у святых отцов путешествие по деревне от дома к дому, и с каждым двором их шансы получить хоть одну заблудшую душу для крещения таяли как снег в мае. Деревенские, видя, как поступают односельчане, удостоившиеся визита двух чудаков в серых рясах до них, понимали, что не стоит быть белой вороной и выставляться на посмешище, и посылали священников все веселее и решительнее. Дед, ходивший за спиной у священников, только неодобрительно крякал, да показывал, за спиной святых отцов, кулак тем дурам, что вслух упоминали имя Соль.

К тому времени, как солнце стало совсем нещадно палить, монахам, видимо, окончательно напекло голову, ибо они решили совершить молитву, чтобы Господь направил заблудшие души по верному пути и ниспослал им хотя бы одного добровольца, для чего бухнулись на колени прямо рядом с бочкой и запричитали, перебирая четки.

Спустя час, когда лысины их уже лоснились от пота, Дед послал к ним жену с банкой лимонада, чтобы святые отцы утолили жажду, но, от этого, они почему-то только пришли в негодование, лимонад пить не стали, но и молитвы прервали, и ушли под крышу, в ту комнату, что им выделили.

Ближе к вечеру монахи вновь выползли на улицу и долго бродили по окрестностям, о чем-то беседуя.

Вечером, когда Дед, уже совсем было успокоился, что беда прошла стороной, наоборот грянуло. Брат Педро за ужином внезапно спросил:

— Скажи, уважаемый, а куда дальше ведет та дорога, по которой мы приехали?

— Дык никуда не ведет. Чуть петляет в горы, а дальше нет пути, если только путник не будет скакать по горам аки коза.

— Но, тем не менее, по этой дороге ходят люди — мы видели следы. Если там тупик, то куда же они ходят?

Дед на миг растерялся.

— Да… это … Пастухи скот на выпас гоняют, вот и тропа.

— Не надо нам врать, уважаемый, — прошипел Брат Педро. Нет там следов скота — только следы людских ног. И, кстати, кто такая Соль?

Дед вздрогнул и замялся. Затем, поняв, что спрашивают не просто так, и врать про то, что не понимает, о чем речь идет — бесполезно, решил только чуточку приврать:

— Эээ… да есть тут знахарка одна. Лечит людей и скот. Вот к ней и ходят иногда. Ну и продукты ей носим, одежу всякую — у нее, знамо дела времени на огород не хватает. То роды у коров принимает, то старикам раны обрабатывает, то младенца, что сопли пустил, лечит. Вот к ней тропинка и ведет. Дальше, за ее домом, пути нет.

— Ведьму приютили! Процедил сквозь зубы младший из монахов.

— Теперь понятно, Брат Хуан, кто нам козни строит, да души местных смущает. Не так сильны были наши молитвы, чтобы колдовство ведьмы превозмочь.

— Да какая ведьма, что вы. Ведьма же веред наводит, а от Соль наоборот — только польза! Кто травы весной заговаривает, чтобы урожай дали, кто деревьям шепчет, как им расти, чтобы ветки от яблок гнулись, но не ломались… — Дед, разошелся так, что только в этот момент понял, что сболтнул лишнего. Ругался все на дур деревенских, что Соль поминали, а тут сам такого маху дал…

У святых отцов аж глаза загорелись.

Кликнули сержанта и солдат. Трем самым рослым было велено привести знахарку Соль к святым отцам на допрос.

Все время ожидания Брат Педро нервно барабанил пальцами по столу. Сержант, молча подкручивая усы, сидел, уставившись в потолок.

Спустя час троица вернулась. Юноши мялись на пороге и пытались спрятаться каждый за спину соседа. Из скомканных объяснений мальчишек удалось понять только то, что госпожа (вы только подумайте!) Соль не изволила идти с ними, и что: «Святые отцы, мы к ней больше не пойдем, ибо она такая…», — тут мальцы краснели до ушей, и вытянуть из них подробности никак не получалось.

Видя, как багровеет Брат Педро, Сержант решил взять ситуацию в свои руки. Вскочив со стула, надув щеки и, бешено вращая глазами, он принялся орать на солдат. Однако, удивительное дело, чем больше он орал, тем больше святые отцы теряли нить его нравоучения, и подчас казалось, что солдат не то чтобы не ругают, но даже и вовсе оправдывают, судя по счастливым глазам юношей. Братья не знали, то, что выучил уже каждый новобранец — если сержант орет, выпучив глаза и покраснев — значит, старается для начальства, и только одобряет действия солдат. Наказание вслед за таким ором следует редко, а если и следует, то пустяшное. Бояться сержанта надо, только если слова он начинает цедить сквозь зубы медленно и размеренно. Тогда уж берегись!

Брат Педро и сам не понял как, но результатом отборной брани сержанта явилось то, что троица вроде как наказана дежурством на всю ночь, в результате чего, счастливо сверкая глазами, удалилась в сторону сеновала, но никаких перспектив видеть перед собой ведьму Соль у братьев монахов не появилось. Нервно постучав пальцами по столешнице и о чем-то пошептавшись и ничего не сказав, монахи встали из-за стола и ушли в свою спальню.

Дед долго не мог уснуть вечером, думая все: «А вдруг обошлось все. Уедут завтра восвояси, и все обойдется».

Не обошлось.

После полуночи, когда дело уже близилось к рассвету, всю деревню разбудил звон. Кто-то звонил в било, которое висело на краю городской площади и предназначалось для предупреждения о пожарах и прочих бедах. Выскочившие на площадь деревенские увидели картину, которая настолько не вписывалась в их картину мира, что, пробежав полпути до центра площади, они останавливались в нерешительности.

Внутри круга из ощетинившихся пиками восьми солдат, немного испуганных перспективой стоять насмерть против всей деревни, отчего пики в их руках мелко, но заметно дрожали, была сооружена большая вязанка хвороста, предполагавшая будущий костер. В центре охапки дров стоял столб, к которому, к ужасу всей деревни, была привязана молодая женщина в темно-зеленой одежде.

Дед заметался в растерянности — бежать ли за вилами, поднимая народ на непростой бой, или наоборот, лететь к святым отцам, что мрачными тенями замерли у подножия костра, пасть им в ноги и молить о пощаде, но, взглянув в лицо Соль и встретившись с ней взглядом, он увидел, как она медленно отрицательно покачала головой. Стой, мол, и не делай ничего. Дед замер.

Брат Педро что-то бубнил, переходя то на латынь, то на понятный язык, но никто из деревенских не вслушивался и не понимал слов. Все застыли, глядя на Соль. Младший из монахов, также повернувшись лицом к будущему костру, стоял и не отрывал глаз от лица Соль. По его лицу катились крупные капли пота, глаза горели нездоровым огнем. Если бы Брат Педро взглянул бы на него в этот момент, то отшатнулся бы в испуге, однако, старший монах в экстазе произносил на латыни слова молитвы, все повышая голос, чтобы финальные слова, словно громом поразили бы толпу.

Не поддался всеобщему остолбенению только Сержант, что, недовольно нахмурившись и отвернувшись от всех, стоял на краю площади и разглядывал стремительно подкрадывающуюся с запада тяжелую грозовую тучу.

Наконец, молитвы были прочитаны, и Брат Педро позвал Брата Хуана, чтобы тот возложил факел к подножию костра, однако младший из священников и ухом не повел, не отрывая глаз от жертвы.

Плюнув в сердцах, Брат Педро сам поднял воткнутый ранее в землю факел и ткнул его в гору хвороста. Огонь как-то слишком быстро взвился по сушняку и практически мгновенно скрыл от взглядов темную фигуру в центре.

Тут Брат Хуан совершил немыслимое — безумно взвыв, он схватил Брата Педро и кинул его, словно легкую куклу, в центр костра.

Мгновением позже с небес грянул такой удар грома, что содрогнулись стены домов, а у некоторых вылетели стекла. Сразу после грома пошел не просто дождь или ливень — хлынули целые водопады воды, которые мигом потушили костер, и взору всех присутствующих открылась удивительная картина. Возле обугленного столба стояла невредимая Соль, стряхивая с пальцев левой руки дымящиеся остатки веревки. В правой же руке она держала подбородок столь же невредимого Брата Педро, пристально глядя ему в глаза.

Лучше всех в этой ситуации разобрался Сержант. Громко рявкнув, он моментально развернул солдат командой кругом, и приказал взять на караул и отдать честь как сюзерену — опустившись на колено и склонив голову.

Вслед за солдатами, на колени упал Брат Хуан с восторженно-блаженным выражением на лице, прошептал: «Святая…»

Дед с напряжением смотрел на Брата Педро, который мелко трясся в руках Соль. Он знал, что сейчас тот видит, но не знал, какой урок извлечет из увиденного. В глубине глаз Соль, при ее желании, открывалась человеку тоска бескрайней звездной бездны, полной одиночества на протяжении тысячелетнего пути, радость от появления впереди драгоценной голубой жемчужины жизни в черном океане, торжество творца, восстанавливавшего вместе с немногочисленными братьями и сестрами жизнь на планете, после недавнего удара страшного небесного камня, уничтожившего почти все живое, радостное волнение от проблесков разума в еще таких некрасивых и непривлекательных, прибрежных приматах. И, наконец, усталость матери, которая счастлива, наблюдая за окрепшими и кое-как вставшими на ноги детьми. Только нескольким любящим детям доверено скрасить одиночество уставшей матери.

Однако Брат Педро повел себя совсем не так, как ожидал Дед. Пустив изо рта белую пену и замахав руками, он вырвался из рук Соль, и, с безумным воплем устремился прочь по дороге, ведущей из деревни. «Разум монаха не выдержал увиденного и покинул беднягу» — понял Дед.

Сойдя с остатков дров походкой, которой могла позавидовать любая из земных королев, Соль одним касанием подняла с колен Брата Хуана и улыбнулась ему, а затем, по очереди, коснулась каждого из дрожащих, склонивших перед ней колени мальчишек, со смешными тазиками на головах. Улыбнувшись односельчанам, Соль в полной тишине пересекла площадь и удалилась по дорожке, ведущей в горы. За ней, семеня странной подобострастной походкой, спешил брат Хуан.

Дед подошел к Сержанту:

— Куда ты теперь? Попробуешь оправдаться перед церковниками?

— Перед инквизицией-то? — Сержант хмыкнул в усы, — Лучше скажи, уважаемый — свободен ли еще тот дом, несмотря на появившихся восьмерых женихов в твоей деревне?

Дед улыбнулся в ответ.

***

— Ваше святейшество, Вам послание от настоятеля Цистерианского монастыря на границе Арагона.

— Читай.

— Настоятель сообщает, что в начале мая постучался в двери монастыря безумец в рваных одеждах. Монахи обогрели и накормили юродивого, как того велит милосердный устав монастыря, но настоятель опознал в безумце Брата Педро Абруэса, главу Арагонской инквизиции. Никому не сказав о своем открытии, он заточил безумца в келье, а сам отправил письмо вам, ваше святейшество.

— Настоятель поступил разумно. Брат Педро, борющийся с ересью в Арагоне, не может оказаться слаб рассудком и подвести Господа. Предай гласности, что до нас дошли слухи, что Брат Педро был убит во время молитвы в стенах церкви подлыми еретиками. И объяви о священном карающем походе в Сарагосу. Пока покончить с арагонским своеволием. Безумец же не должен покинуть стены кельи. Надеюсь, брат, ты хорошо понял меня.

— О да, ваше святейшество.

Заглядывающий

Я давно привык, что в большинстве захватывающих художественных романов и в любом голливудском фильме у истории, в которую попадает главный герой, всегда есть четкое начало. Например: «Было чудесное солнечное утро и ничто, казалось, не предвещало беды, когда…» или что-то в этом роде. Не у всех историй есть четкий конец, но начало должно быть четко обозначено, как некий день X, когда все пошло не так, как обычно. Мне всегда казалось, что и в жизни, по крайней мере в моей, все должно происходить точно так же. Однако, моя история, как оказалось, не имеет никакого четкого начала. Моя жизнь плавно перетекала по изгибам судьбы, наверное, точно так же, как и у большинства людей, и я никак не могу выделить тот самый момент, с которого стоит вас посвящать в мою историю, не имеющую начала.

Я давно привык, что в большинстве захватывающих художественных романов и в любом голливудском фильме у истории, в которую попадает главный герой, всегда есть четкое начало. Например: «Было чудесное солнечное утро и ничто, казалось, не предвещало беды, когда…» или что-то в этом роде. Не у всех историй есть четкий конец, но начало должно быть четко обозначено, как некий день X, когда все пошло не так, как обычно. Мне всегда казалось, что и в жизни, по крайней мере в моей, все должно происходить точно так же. Однако, моя история, как оказалось, не имеет никакого четкого начала. Моя жизнь плавно перетекала по изгибам судьбы, наверное, точно так же, как и у большинства людей, и я никак не могу выделить тот самый момент, с которого стоит вас посвящать в мою историю, не имеющую начала.

Вероятнее всего, начать надо с работы в Газсервисе. Именно с нее началась вся эта цепочка событий. Возможно, было что-то еще и из более раннего времени, но я вообще крайне смутно могу вспомнить какие-то события из моей молодости. Помню только какие-то отрывки, никак не склеивающиеся в единое связное повествование.

Предмет вожделения и пускания слюней для всех офисных хомячков, возводящих стабильный высокий оклад и уверенность в завтрашнем дне в наивысшие жизненные ценности. Как я попал в этот бастион пафоса я толком и сам не понял. Компания, где я коротал свои дни до этого, тихо пошла ко дну, и я пару месяцев беспрестанно обивал пороги кадровых агентств, когда на очередном собеседовании мне неожиданно сказали, что отправили мое резюме в Газсервис и меня ждут там завтра к 10 утра. На мой вопрос о должности и окладе кадровичка сначала возвела очи в дешевый подвесной потолок и тяжело вздохнула, а затем посмотрела на меня как на идиота. «Идите, завтра вам все скажут», — тоном школьной учительницы только что отчитавшей двоечника, изрекла она и непререкаемо поставила штамп об убытии во временный пропуск.

Это ощущение собственного полного идиотизма только укрепилось на следующий день. Представьте себе стерву, прекрасно понимающую свою власть над толпой белых воротничков, жаждущих попасть в число небожителей офиса Газсервиса. При этом, по своему положению в компании, стерва сама находится на уровне младшего помощника менеджера по кадрам и, по сути, в иерархии компании находится ничуть не выше секретарши. Взглядом свысока «боже как вы меня все утомили» она снисходит до кандидатов, превращая собеседование в изощренную цепочку унижений. Не знаю, как там нанимают руководителей, но у меня создалось ощущение, что целью собеседования является не получение каких-либо знаний обо мне и моих способностях, а самоутверждение этой длинноногой особы и наслаждение кратковременной властью над тем, кто посмел вожделеть стать равным ей.

А теперь представьте, что таких стерв вам надо пройти как минимум три, прежде чем вам допустят до собеседования с тем, кто собственно и принимает решение о вашем найме на работу — с вашим потенциальным начальником. Возможно, у этой череды унижений и была четкая цель — отсеять всех, кто не замотивирован на работу в Газсервисе в нужной степени, но у меня лично никакой мотивации не было и в помине. Так, как мне было, в общем-то, все равно, я покорно терпел происходящее, послушно отвечая на вопросы и педантично заполняя все графы идиотских тестов и анкет.

В отличие от менеджеров по персоналу, мой новый начальник мне понравился. Живой, чуждый классических для Газсервиса понтов, довольно открытый и веселый. Собеседование с ним было скорее дружеской болтовней. Помню, я даже удивлялся, насколько этот человек не вписывается в общий стиль поведения руководителей компании. Оказалось, что так думал не только я, так как его внезапно сократили в день начала моей работы.

Такое часто бывает в крупных компаниях, когда даже внутри отдела персонала не все в курсе кто что делает — одна сотрудница нанимает сотрудников в новый, только создающийся отдел, то есть оформляет на работу меня, а начальник отдела кадров в это же самое время увольняет моего несостоявшегося руководителя и его новый, так и не заработавший отдел.

Официально, на момент расформирования отдела в нем еще никто не числится, поэтому и процесс расформирования не запускается по обычным процедурам — только потому, что документы о моем зачислении в тот момент еще не прошли все бюрократические процедуры. Все это я понял несколько после, а тогда, в первые дни, я просто просиживал рабочее время возле компьютера, в огромном зале, поделенном перегородками на отдельные кельи, и гадал, когда же меня уволят, переведут в другой отдел или вообще дадут хоть какое-нибудь задание. Прошла неделя, затем другая. Обо мне забыли. Я был единственным сотрудником отдела, который убрали из структуры компании, но не убрали из штатного расписания в базе кадровиков. У меня не было начальника, не было заданий и основным моим занятием было просто просиживание рабочего дня перед экраном компьютера.

Постепенно я познакомился с ближайшими соседями, чьи макушки виднелись за перегородками рядом, постепенно вписался в офисный ритм. Слава богу, даже в столовой было не принято обсуждать свою текущую работу. Пошутить над начальником в курилке, или обсудить ножки новой секретарши — это было естественно, но о сути своей текущей работы речь не заходила никогда. На нее было словно наложено неявное табу. Или, возможно, явное, прописанное в какой-нибудь регламентирующей бумажке, которые я, как и все здравомыслящие люди, читать при поступлении не стал.

Не могу сказать, что меня не удивляло и не напрягало такое существование. В первый месяц я действительно сидел как на иголках, вздрагивая от каждого приближающегося ко мне незнакомого человека, но, после получения первой, вполне приличной зарплаты в кассе, я вдруг понял, что прочно занял место офисного приведения — никому не было ровно никакого дела до моего существования. Сам факт существования моего отдела из одного человека не был известен вышестоящему руководству, а бухгалтерия работала по своим четким законам — раз есть штатная единица, то должна быть зарплата, которую, слава богу, мой несостоявшийся начальник все-таки успел мне назначить. Я исправно приходил утром, ибо за опоздания штрафовали, уходил вовремя вечером, вел обычную офисную жизнь днем — прятал от чужих взглядов свои путешествия по интернету и создавал иллюзию активной работы над одним и тем же вордовским документом и таблицей с диаграммами. Я поддерживал дружеские беседы с коллегами, но старался не заводить друзей, которые бы потребовали рано или поздно большей откровенности касательно сути моей работы. Единственное, что было сложно переносить, так это абсолютно бессмысленное просиживание рабочих часов. Сначала я вдоволь начитался анекдотов и смешных историй, устал от новостных сайтов и соцсетей, переиграл в кучу онлайновых игр, но так и не нашел удовлетворительный способ убийства времени. Я завел блог, и даже сделал в нем пару записей, но что писать, если жизнь сера и однообразна как бетонный забор вдоль железнодорожной насыпи? В конце концов, я остановился на том, что начал делать маленькие заметки об окружающих меня людях. Это был своего рода дневник, который я нигде не публиковал — отчасти из опасения, что моя интернет активность может отслеживаться службой безопасности, и мой блог рано или поздно прочитает тот, кто поймет о какой компании в нем идет речь. Отчасти из-за того, что просто не понимал, кому еще может быть интересна информация о том, с каким выражением лица секретарша Маша рассматривает анкеты на сайте знакомств, а местечковый босс Кирилл Петрович при походе в туалет иногда старательно прячет журнал под полами пиджака.

Спустя несколько месяцев работы такие наблюдения у меня вошли в постоянную привычку. Я приходил в супермаркет вечером и ходил вдоль полок, глядя не на продукты, а на людей: покупателей, продавцов, грузчиков и кассирш. Я старался почувствовать их состояние в этот момент наблюдения и понять их мысли. Постепенно у меня даже возникло некоторое подобие игры — я незаметно пристраивался за очередным покупателем и брал с полок ровно те же продукты, что и он, стараясь тратить на выбор примерно такое же время. Я словно входил на мгновение в чужую жизнь, словно рука в перчатку, вникал в его тягучие, или наоборот, скачущие мысли, шагал в том же темпе, даже интуитивно дышал так же, как и выбранный мной покупатель. Уже после недели тренировок я научился довольно хорошо дублировать состояние практически любого человека, на небольшой период, обменивая свое невнятное существование на частичку чужой жизни и чужих эмоций. Я чувствовал одиночество дряхлого старика и кипучую радость молодой пары, украдкой целующихся, как только им казалось, что на них никто не смотрит.

Даже в том, что я приходил на кассу с тележкой продуктов и вещей, которые были нужны кому-то еще кроме меня, как мне казалось, был какой-то смысл. Сегодня я пробовал молодые побеги спаржи с белым вином, пытаясь понять, что чувствует тот, кто их любит и покупает, а на следующий день я с ужасом осознавал разгорающийся внутри пожар после ударной порции мяса с соусом Табаско. Такой теперь была моя жизнь, ставшая благодаря этим невинным развлечениям очень разнообразной. Жизнь — мозаика, состоявшая из кучи чужих эмоций и обрывков чужого существования.

Со временем, я перестал записывать свои наблюдения, ибо физически просто не успевал перенести на бумагу такой объем. Я продолжал наблюдения за людьми по дороге домой, в метро, поднимаясь по лестнице в доме и даже во время просмотра телевизора, если там шло какое-нибудь документальное шоу или кино. Наигранных эмоций фильмов и ток-шоу я не любил. Даже реклама казалось мне куда более честной и открытой, нежели какой-нибудь ток шоу, где артисты с трудом вымучивали из себя чуждые им чувства, слова и мысли. Я выучил всех соседей в своем доме. В доме, в котором я и так жил уже без малого пятнадцать лет, раньше я вообще не замечал никого, кроме соседа по этажу, ибо считал сплетни о жильцах уделом бабушек на скамейке. Теперь же, уверен, я мог дать любой из них сто очков вперед, так как знал и понимал не только поступки явные, но и сокровенные мысли. Вот, например, молодая мама Катя, с четвертого этажа, о которой все старухи судачили каждый раз, когда она проходила мимо с коляской — как же, мужика нет и никто его не видел, а ребенка нагуляла вдруг. Мнения пенсионерок колебались от «вот бедная брошенка теперь мучается» до «залетела, небось, специально, хотела мужика удержать, ан нет — не вышло». А я видел и ощущал то, как она просто лучится счастьем, глядя в глаза своей желанной и любимой дочери. Долгожданной дочери, ибо врачи давно и беспощадно ставили диагноз «бесплодна», а вот ее счастье распорядилось иначе и подарило ей главное сокровище ее жизни. Не нужен был их паре никакой мужчина со стороны — в этих идеальных отношениях матери и дочери любое третье существо было бы совершенно лишним. Большинство старух, которых бог обидел образованием и умом, единственными развлечениями тоже находили подглядывание за чужими жизнями. Однако, в отличие от меня, они пытались смотреть, но не видели и не понимали увиденного.

Постепенно я втянулся в созданный самим собой ритм. Будни проходили в работе, путешествию по магазину вечером и хождению по чужим блогам ночью, а в выходные я брал фотоаппарат и шел гулять по городу. Я ходил на выставки и в театры, в парки и на детские площадки и наблюдал, впитывая кипящую вокруг жизнь, словно губка. Периодически я делал фотографии, выхватывая отдельные, наиболее яркие эмоции, и вечером, у компьютера еще раз вспоминал прожитый день и прожитые сегодня жизни, перед тем как стереть все фотографии с карточки.

Особенно я любил наблюдать за родителями маленьких детей. Это было двойное копирование — они впитывали радость и жизнерадостность карапузов, носившихся по площадке, а я считывал из них эти яркие чистые эмоции и словно наполнялся изнутри ярким солнечным светом. Иногда я целый день проводил на лавочке в парке у большой детской площадки. Я, наверное, уже знал всех детей и мам наизусть, однако, ни разу не ощутил какой-либо вторичности от получаемого удовольствия. Довольно часто я видел и молодую Катю с ее малышкой — они даже уже начали кивать мне при встрече, как старому знакомому. Да, наверное, для них я был чудаком, но очевидно, что чудаком безопасным и в чем-то даже добрым, ибо рядом с детьми с моих губ редко сходила улыбка.

Как я уже говорил, несмотря на то, что моя история не имеет четкого начала и вообще более-менее внятного сюжета, ибо размазана по времени как масляное пятно по луже, она имеет вполне четкий конец, в виде чудесного майского праздничного утра, когда я, заняв свое привычное место в парке, ощущал в проходящих мимо людях не только обыкновенную радость от окончившихся будней, но и какое-то нетерпеливое ожидание. Видимо, вскоре должно было пройти какое-то праздничное мероприятие — между детской площадкой и центральной аллеей парка начала постепенно собираться толпа зевак. Дети играли как обычно, мамы, также как обычно, беседовали кучками о чем-то своем, изредка обеспокоенно поглядывая то на площадку, то на аллею. Постепенно их нервозность передалась и мне. Я физически начал ощущать тревогу, растекавшуюся в воздухе, но так и не смог определить ее источник. В это время вдалеке послышался марш духового оркестра, и я понял, что сегодня, в честь праздника, по аллее должны были пройти мини-парадом выпускники ближайшей военной академии. Четкий ритм строевого шага, гул барабана и звон медных труб был уже совсем рядом — вот-вот и покажется из-за поворота ровный строй молодых офицеров — я ощущал это радостное нетерпение в рядах людей впереди. Даже дети, оторвавшись от игр, побежали к краю площадки — поближе к аллее, чтобы посмотреть на солдатиков. В эту чарующее сплетение радости, молодости, весны и нетерпения все настойчивее и настойчивее вплеталась нота горькой тревоги. Как гудящая, готовая порваться струна безысходности, непоправимости. Я привстал со своей лавочки. Наткнулся взглядом на Катю, которая озиралась, пытаясь понять, куда перебежала дочка от прогулочной коляски, и ей словно передалось мое состояние. Я почувствовал ее нарастающую панику, которая тоже, казалось бы, не имеет под собой никакой почвы. Я видел, как она медленно оборачивается к аллее, где уже начали проходить первые ряды военных, и в этот самый момент из толпы плеснуло красным. Да, это выглядело именно так — я не видел ни вспышки, ни дыма, как в кино, когда стараются показать эффектный взрыв. Даже звук долетел, ударил и смел с ног немного позже, а вначале первое, что зафиксировал взгляд, был кровавый всплеск и разлетающиеся красные куски. Ударной волной меня опрокинуло назад на лавку, больно приложив головой о спинку. Зажмурившись, я схватился за затылок, потер его, проверяя в порядке ли голова, и только через пару секунд открыл глаза. Мир изменился. Из него вынули и сожгли, как мотылька над пламенем зажигалки, все веселые и радостные краски. Люди, поднимающиеся с земли, еще даже не начали понимать, что произошло, но я уже чувствовал, что здесь, в данном конкретном парке, вместо радостного весеннего дня внезапно появилась жуткая черная дыра, затягивающая в себя человеческие души, калечащая судьбы, оставляющая незаживающие увечья на сердце и памяти. Трупы молодых солдат, куски тел их матерей, щедро посыпанных цветами, которые они еще мгновение назад держали в руках и как удар в сердце — неподвижно лежащие дети, подбежавшие посмотреть на солдатиков. Я встал со скамейки, оглянулся в растерянности, и тут опять увидел глаза Катерины. Нет, она не встретилась со мной взглядом, как несколько мгновений назад — она неотрывно смотрела туда, к краю аллеи, где лежало маленькое тельце в розовой, быстро закрашивавшейся красным, кофточке. Я провалился в эти глаза. Глаза матери, только что потерявшей единственный смысл своего существования. Если бы на свете были боги, позволившие этому произойти, то я бы хотел, чтобы они все в этот момент заглянули бы в эти глаза. Как сделал я. Потому что есть в мире вещи, которые не должны происходить. Люди гибнут всегда — и дети, и матери, но где-то есть та неуловимая грань, когда ты сам видишь вот эти глаза рядом с тобой и понимаешь в этот момент, что мир не должен быть устроен так.

Поэтому я и нужен здесь.

В этот момент, я, размахнувшись бью кулаком в синее небо. Оно с хрустальным звоном трескается, и осыпается мне на плечи голубым снегом, который укрывает все вокруг — и внезапно застывшие фигуры, и весенний парк, скрывая их в темноте. Я стою в тишине. В пустоте. Мир рассыпался горсткой пепла, растаявшего у моих ног. Потому что так не должно быть.

Должно быть иначе.

Вначале опять было слово. Мир будет другим.

Несовершенным, опять, ибо все совершенное мертво изначально — мне понадобилось совсем немного экспериментов, чтобы понять это. Но мир будет другим. Он должен быть чуть добрее. Для этого и нужна моя человеческая часть, заглядывающая в глаза людям, живущая их жизнью вместо своей. Для этого я и хожу по сотворенной своими руками земле, чтобы почувствовать и понять ту грань, дальше которой нельзя… дальше которой понимаешь, что ты опять ошибся и опять твоя мятущаяся душа вложила в этот мир слишком много противоречия, и вместо желанного успокоения и славы создателя получаешь прах несбывшихся надежд.

Я посмотрел наверх и заново вспыхнул свет Солнца. Я развел руки в стороны и осторожно, самыми кончиками пальцев, зажмурив глаза, потрогал нежные весенние листья в парке. Вдохнул аромат цветов, услышал детский смех, перекрывающий звон духовых уходящего оркестра. Я открыл глаза и посмотрел в счастливые глаза молодой Катерины, любующейся, как ее дочка смешно ковыляет навстречу маминым рукам.

Я надеюсь. Я живу надеждой, что именно в этот раз мне удалось вплести в этот мир столько любви и добра сколько он сможет вместить. Я верю.

Бездна

Опять воет. Бьет ветром и солеными брызгами в окно, зовет к себе. Плачет, как брошенная посреди ночи любовница. Стучится в окно, скребется в дверь. Не впустить просит — наоборот, призывает выйти отсюда, из согретого камином дома в ночь, в холод. Просит сделать всего три небольших шага на север, к яркой полярной звезде. От стены дома до обрыва всего пара метров — третий шаг будет прямо к ней в объятья… Но я не выйду. Не сегодня, не сейчас. Я опять ей не отвечу на зов, хоть внутри все готово кровоточить слезами от этого призыва. Потерпи любимая, еще не время. Мы увидимся скоро, но не сегодня. Не сегодня. Я не знаю, когда — но я ощущаю, что что-то меня еще держит здесь, словно вросший в скалу ржавый, но крепкий якорь. Еще должно что-то произойти, чтобы старик почувствовал себя свободным. Думаю, оно уже на подходе….

Опять воет. Бьет ветром и солеными брызгами в окно, зовет к себе. Плачет, как брошенная посреди ночи любовница. Стучится в окно, скребется в дверь. Не впустить просит — наоборот, призывает выйти отсюда, из согретого камином дома в ночь, в холод. Просит сделать всего три небольших шага на север, к яркой полярной звезде. От стены дома до обрыва всего пара метров — третий шаг будет прямо к ней в объятья… Но я не выйду. Не сегодня, не сейчас. Я опять ей не отвечу на зов, хоть внутри все готово кровоточить слезами от этого призыва. Потерпи любимая, еще не время. Мы увидимся скоро, но не сегодня. Не сегодня. Я не знаю, когда — но я ощущаю, что что-то меня еще держит здесь, словно вросший в скалу ржавый, но крепкий якорь. Еще должно что-то произойти, чтобы старик почувствовал себя свободным. Думаю, оно уже на подходе….

Сейчас бутылка виски и тепло от камина сделают свое подлое дело и усыпят это стареющее тело, а завтра, под солнечными лучами, зов опять отступит, превратится в глухую тоску, которая тихо будет ждать своего ночного часа… До завтра, любимая…

Утро не выдалось ни солнечным, ни приятным. Ночная буря нагнала непроницаемую стену сизо-серых туч, а поумеривший свой пыл ветер, гнал по пустым улицам клочья тумана. Вчерашняя идея отправиться на рыбалку теперь казалась совершенно глупой и бестолковой, поэтому я просто вынес из дома плед и остатки виски и уселся в кресло у крыльца. Голова трещала нещадно, но утреннее похмелье давно стало неотъемлемой частью жизни — настолько, что я даже успел к нему привязаться. С крыльца была неплохо видна центральная площадь нашей деревни, которая по-прежнему на картах гордо звалась «городом». Хотя какой к чертям это город, если по всем домам наберется от силы две сотни стариков да несколько десятков молодых, которые то ли по глупости, то ли от лени еще не уехали в разраставшийся где-то там, за горной грядой, мегаполис, пожирающий людей и поселки подобно гигантскому спруту. Он уже высосал жизнь и из этого городка, оставив только кости, да не нужных никому стариков. Жизнь вокруг словно остановила свой сумасшедший бег, замерев на одном единственном промежутке времени, как заезженная пластинка. В зависимости от времени года, день тут всегда начинался по одному и тому же сценарию. Вот сейчас Выйдет Якоб и будет раскочегаривать трухлявый в конец трактор. Когда-нибудь один из них нарушит этот ритуал — либо старый мотор все-таки заклинит, либо однажды утром машина не дождется хозяина. Но не сегодня. Булькающее тарахтение известило деревню о начале нового обычного дня. Мимо моего дома прошел владелец единственной в округе лавки, как всегда поздоровавшись, приподняв шляпу, и, как всегда, не дожидаясь ответа, который он, по глухоте своей, все равно никогда бы не услышал. Все шло своим чередом. Ничто не говорило о том, что сегодняшний день будет хоть на каплю отличаться от предыдущего, разве что моя апатия сегодня была куда сильнее, и, поэтому, я даже не стремился изобразить видимость деятельности, а просто вызывающе задремал в кресле. Уже вечером сей вопиющий факт будет обсуждаться всеми престарелыми сплетницами, ибо проводить день в праздности было совершенно непозволительным вызовом общественному мнению, если это только не суббота, которую чтила добрая половина городка, и, тем более, не воскресенье, когда к нам приезжал пастор, чтобы исповедовать вторую половину. Хотя, возмущением больше, возмущением меньше — я как был чужаком для всех местных, так и остался до сих пор, даже после пятнадцати лет жизни в этой дыре.

О том, что в нашем маленьком городке появилось нечто, что вполне может стать сенсацией, известил далекий громкий лай собак. В городке вроде нашего, где собаки уже давно успели выучить всех людей, такой лай мог означать только появление незнакомца, что само по себе было необычно. Одновременный же лай многих собак говорил о том, что, скорее всего, незнакомец либо мчится на велосипеде, либо едет на машине, что было уже вообще из ряда вон. Хотя от ближайшей трассы к морю можно было проехать только через наше захолустье, желающих прыгать в море с отвесных скал было немного, а иного способа попасть к воде тут не было. Бог обделил этот край пляжами и уютными бухтами. За те пятнадцать лет, что я здесь прожил я помню всего две машины, да и то водитель одной из них просто спутал дороги, а небольшое семейство из второй машины, добравшись до побережья, где им обещали роскошный вид на море, было изрядно расстроено нашей помойкой и уехало меньше чем через пол часа. На сей раз было похоже, что к нам опять заехали незадачливые туристы — тихо шелестя водородным двигателем, на центральную площадь въехал минивэн. Сделав полукруг, он остановился напротив лавки Смита. Жизнь в городке замерла. То есть, каждый делал вид, что ему нет ровно никакого дела до того, кто и зачем приперся в эту дыру, но шум городка стал сразу на порядок тише, и я мог поклясться, что как минимум полсотни глаз сейчас искоса, якобы невзначай, пожирали авто и тех двоих, что вылезли из кабины и, засунув руки за пояс, по-хозяйски оглядывались вокруг. Нет, это явно не туристы. Был бы автомобиль не столь легкомысленной марки, я по подобному взгляду на окружающие дома, мог бы предположить, что нас посетили налоговые инспекторы.

С такого расстояния я плохо мог различить лица и детали одежды — измененное зрение не позволяло мне четко видеть дальше вытянутой руки, а идти в дом за очками пока было лень. Я видел, что один из двоих чужаков зашел в лавку, пока второй беззастенчиво пялился на окна домов вокруг. Судя по всему, эта странная пара хотела уточнить туда ли они попали, ибо что еще делать в лавке приехавшим из царства гипермаркетов? Почему-то мне очень хотелось, чтобы Смит в данный момент объяснял им, что их джи-пи-эска подвела хозяев, и на самом деле им дальше, в следующую такую же дыру, но сотней милей ниже по трассе… Не знаю почему, но что-то беспокойно шевелилось в сердце, когда я смотрел на этот фургон, и это беспокойство таки заставило меня встать, размять кости, и пройти в дом за оптикой. Ничуть не стесняясь я вернулся в кресло не только с очками, но и с биноклем. Все равно никто из соседей не обратит сейчас на меня никакого внимания.

Теперь я смог рассмотреть незнакомцев во всех деталях. Тот, что пониже — лысый, который бегал в лавку, был одет в потертые черные кожаные штаны и такую же жилетку поверх серой джинсовой рубахи. Так одевались и во время моей юности, и сейчас — практично и ровно ничего не сообщает о владельце. А вот новенький камуфляж на его высоком напарнике мог рассказать куда больше. Во-первых, то, что его хозяин к такой одежде привык. Когда настоящий военный камуфляж напяливает на себя городской увалень, это заметно в каждом его движении. Он словно выпячивает свою сопричастность с миром крутых мужиков из модных боевиков, а вот когда форма стала привычной одеждой, когда ее носят точно также, как какой-нибудь адвокат носит свой костюм от Бриони — это можно отличить с первых же секунд. Во-вторых, хоть камуфляж и скрывал фигуру здоровяка, но его кошачьи движения — походка и то, как он открывает дверцу фургона и достает оттуда какие-то ящики и оборудование — все выдавало в нем тренированного бойца. К нам в городок пожаловали не туристы и даже не налоговые инспекторы, а хищники куда позубастее. Одна надежда — охотиться они будут на рыбешку покрупнее чем жидкие обитатели захолустного городка.

А вот и наш шериф. Как положено, о чужаках он узнал, небось еще до того, как они в город въехали, но появился только сейчас. Неспешно подошел к лавке Смита, поздоровался с хозяином, мнущимся в дверях от любопытства, и лишь потом неспешно приблизился к фургону. Лысый отвлекся от ящиков и улыбнувшись начал что-то объяснять нашему бравому Джону. Шериф стоял ко мне спиной, а лицо лысого было очень скупо на эмоции — только глаза цепко следили за лицом полицейского, так, что о чем они там беседовали я не мог даже догадаться. Закончилась беседа неожиданно — шериф вместе с чужаком нырнули внутрь фургона и закрыли дверь. Будь я проклят, если в это время некоторое количество хрустящих купюр не перекочевало из рук лысого типа в карман шерифа. То, что Джон тот еще калач и мимо рта ложку не пронесет я не сомневался, но вот так вот, на глазах у всех и с абсолютно незнакомыми людьми… Что-то странное творилось в нашем городке. Камуфляжный в это время поставил на треноге какое-то странное устройство и, повернувшись в сторону моря, что-то долго рассматривал на экране. Почему это надо было делать здесь, на площади, на глазах у полсотни готовых лопнуть от любопытства мне тоже было непонятно. Пока здоровяк стоял, наклонив голову, свет падал на его лицо вскользь, и мне показалось, что на носу у него есть шрам. Приблизив в бинокль его физиономию поближе, я почувствовал, что по коже побежали мерзкие прохладные мурашки. Это был не шрам, а характерная вмятина, которую оставляет гидролизник. Зачем он здесь? Почему именно здесь? Какого лешего, он забыл в этом тихом городке? И почему мне так не везет — мысли вихрем носились в мозгу. Я налил себе виски, поднес стакан ко рту… и поставил на место, а секунду спустя, подумав, вылил его на доски пола. Воспоминания пробудили рефлексы, а они на уровне спинного мозга предчувствовали, чем может мне грозить выпивка сегодня. Разум еще не понимал, чем может кончиться этот день, а сидящий глубоко внутри инстинкт уже ощущал, что ночь сегодня будет совсем не такой как вчера, и про бутылку виски можно и нужно забыть.

Дверь фургона распахнулась, и изнутри выгрузился шериф, а за ним лихо выскользнул лысый. Чужаки с этого момента обращали на представителя закона внимания не больше чем на фонарный столб, а Джон, заткнув большие пальцы рук за пояс с кобурой, медленно оглядел всех случайных свидетелей, хотя кого ему тут опасаться — звонить в город и закладывать любимого шерифа за то, что взял с чужаков мзду за возмущение покоя тихого городка никто не бы и не подумал. Шериф, казалось, словно искал кого-то взглядом. И, наконец, нашел. Меня. Он остановил взгляд на мне и долго пристально смотрел мне в глаза — даже с такого расстояния я ощущал это. Чужой взгляд. Словно за эту минуту что-то сильно изменилось в том парне, с которым мы еще пару месяцев назад уговорили бочонок пива на совместной рыбалке. Вчера еще я был хоть и не до конца, но все же своим — тут любой мог предъявить родословную не менее чем в три колена, родившихся и скончавшихся в этом городке — а сегодня как-то так получилось, что для него я в миг стал чужим. Не просто чужим, а потенциально опасным.

Вот и вопрос — с чего такое изменение в мозгах может произойти у единственного человека в городе, который имеет почти всю информацию обо мне — и кем я был раньше и почему теперь живу здесь. Как этот амбал со следами гидролизника на морде может быть связан с моим прошлым, когда я ушел на пенсию еще раньше, чем он научился буквы писать?

Тем временем, углядев что-то в своей хреновине на треножнике, чужаки погрузились обратно в фургон и поехали в сторону моря. Шериф некоторое время смотрел им вслед, потом, еще раз кинув взгляд на меня, направился к своей машине. Шоу окончилось, и горожане постепенно возвращались к обычной рутине, благо теперь тем для вечерних разговоров было предостаточно. Можно было теперь и поработать со спокойной душой.

Я вернулся в дом. Настроение не то, чтобы было испорчено, но голова пухла от вопросов и предположений, так что усидеть в кресле я уже не мог. Включил компьютер, развернул картинку во всю стену, с мыслью попытался найти в сети хоть один намек на повод, по которому спецназ военно-морского флота может появиться в нашем захолустье. С сетью были проблемы — либо сигнал со спутника чем-то нещадно глушился, либо мой радиомодем все-таки приказал долго жить. Какая-то связь была, но сеть постоянно падала, а при соединении скорость была такой, что от мысли чего-либо найти в сети пришлось отказаться. Я лег на кровать, уставился в потолок и решил поразмышлять логически о сегодняшних событиях… но то ли бессонная ночь, то ли похмелье все-таки сделали свое дело, так как открыл я глаза уже только часа через четыре. В животе нехорошо урчало — я не ел еще со вчерашнего вечера. Солнце уже перевалило через полдень и медленно сползало в сторону гор. Однако, вредно волноваться старику… проспать пол дня, пропустив обед — такого со мной давно не случалось.

Наскоро разогрев замороженные котлеты (много сои, капля мяса и никакого холестерина) и такую же замороженную картошку фри, я устроился за столом. Обед без пива был непривычен, но пить по-прежнему категорически не хотелось, а кроме пива и виски жидким в моем доме была только вода из крана, да молоко в бутылках — для утреннего омлета. Молоко с кетчупом тоже никак не годилось. Я уж было задумался о том, не сходить ли к Смиту за лимонадом, как вдруг услышал давно забытый звук вызова неткома. Этой чертовой хреновине вообще не полагалось уже работать — с момента выхода на пенсию я даже не отслеживал уровень заряда в нем, но видимо правда говорил наш полковник, что эта коробочка еще нас всех переживет. Батарейка там то ли атомная, то еще похуже, но только среди всего оборудования, полагавшегося по уставу, нетком был самым надежным и самым простым устройством. Устройством, которое молчало уже двадцать лет, для того, чтобы вот так, посреди обычного дня, во время позднего обеда вдруг взять и пиликнуть сигналом вызова.

Я сглотнул. С одной стороны — жрать хотелось безумно, а передо мной стояла и благоухала тарелка с жаренным суррогатом мяса. С другой стороны — инстинкты призывали сорваться с места и бежать к неткому, нажать одну из всего двух кнопок и выпалить «Кас на связи», словно и не было этих двух десятков лет забвения. Но этот запах…

Жалкое зрелище собаки Павлова, раздираемой инстинктами. Я все-таки встал, неспешно подошел к шкафу, взял с полки коробочку неткома, все также неспешно подошел к дивану, и только удобно развалившись в нем нажал на кнопку. И промолчал, поборов искушение выдать в эфир свой старый позывной.

— Кас, Кас, Третий вызывает Каса. Кас, ответь. — зашипел динамик. Раньше связь никогда не сбоила и не шипела — даже под водой сигнал был чистый. Неужели все-таки нетком испортился со временем?

— Ты не третий — ответил я. Третий умер десять лет назад. Старик был старше меня.

— Да, говорит полковник Джек Ковальски. Сын Джеффа Ковальски. Когда я пришел на место отца, мне разрешили взять его позывной. Ты должен помнить меня, Кас. Мы встречались.

Я помнил белобрысого мальчугана, как-то на офицерской елке по случаю рождества. Читал какие-то стишки…

— Ты не третий. А я не Кас.

— Как не Кас? Кто вы?

— Кас умер двадцать лет назад, когда ваши крючкотворы списали его на берег один росчерком в идиотском законе о запрете мутаций. Вот тогда вы и похоронили Каса. А теперь тут живет гражданский человек, по имени Алекс, который ни хрена не может понять зачем его оторвали от обеда и пытаются заставить откапывать покойника из могилы.

— Кас. Я все понимаю. Отец ушел в отставку вместе с вами. Он не мог выдержать расформирование и увольнение целой боевой бригады, и прожил он после этого совсем не долго. Ты знаешь каково это, и я знаю. Я хоронил отца из-за того же чертового закона, хотя он не проходил никаких мутаций. Он был честным офицером, который знал, что такое честь и долг. И поверь, мне не легко было решиться вызвать тебя сегодня, потому что я понимаю, что ты думаешь и чувствуешь сейчас. Но я тебя прошу, ради отца и ради того долга, который кое-что значил и для тебя…

— Так зачем тебе нужен гнилой покойник из могилы?

— Есть работа Кас.

— Не смеши меня — я взорвался и начал орать — у тебя там полный выводок молодых бойцов, которым не запрещено работать под водой потому, что их гены стерильны как постель девственницы. На кой черт тебе сдался старик-мутант, поставленный гребанным правительством вне закона?

— Ты ведь живешь в Нико-тауне?

— Я, как и полагается по закону известил службы контроля об этом.

— У вас сегодня были чужаки, Кас? Двое или трое незнакомцев, которые проехали к побережью?

Моя спина опять поймала холодные мурашки, и я перестал орать.

— Да, Джек. Были. Один из них со следами гидролизника на морде.

— Это майор морского десанта, Кас. Бывший майор с сегодняшнего дня. Давно они были у вас?

— С утра. Но какого черта ты расспрашиваешь меня о том, что тебе должен был рассказать полицейский?

— Кас, скажи — сигнал неткома чем-то глушится?

Тут я вспомнил, что вот такое же шипение неткома я слышал как-то раз, когда мы действительно работали под прикрытием глушилок.

— Да, Джек, слышу тебя с трудом, честно говоря.

— Это Берта, Кас. И она в активном режиме.

— Берта? Боевая подводная платформа на этом побережье?

— Да Кас. Как понимаешь, об этом до сегодняшнего дня никто не должен был знать. Станция находилась в глубокой консервации. Знаешь, эти стратегические секретные запасы на черный день… Ее активировали четверть часа назад и тогда же связались с нами. Станция захвачена — не спрашивай, как это возможно, я не знаю. Захвачена с умом — распознавание свой-чужой отключено, активная оборона на максимум. В обычное время это означает полную демаскировку, но эти сволочи и не прячутся. Они выдвигают требования, иначе завтра на рассвете станция перейдет в боевой режим.

Кас… Я не буду грузить тебя подробностями политики… но эти требования — мы не можем их выполнить даже под дулом пистолета. Даже под таким дулом.

Как ты понимаешь, ни один из наших бойцов к Берте даже близко не подойдет, ибо в активном режиме механику и электронику она сечет с нескольких десятков миль, и гидролизники гасит с вероятностью 100% еще на подходе до расстояния выстрела.

Когда эти бюрократы принимали закон о чистоте генома и запрете профессиональных мутаций никто из них даже близко не мог подумать, что настанет время, когда нам придется сражаться с древней платформой, к которой никто из генетически чистых бойцов даже подплыть не сможет, ибо дышать они могут только с помощью электроники.

— Пошли людей с простым аквалангом. Баллон из пластика, респиратор из органики — мне что ли тебя учить.

— Берта на глубине в полтора километра. Была. Судя по всему, ее сейчас перемещают еще ниже. У вас же тут разлом рядом.

Я присвистнул.

— Джек, ты хочешь сказать, что кроме стариков из моего подразделения с этим больше никто не может справиться?

— Кроме тебя, Кас. Ты последний. Все остальные уже ушли.

— Ушли к ней?

— Да, Кас. Ты один остался. Вертолет с оборудованием будет у тебя через час. Подготовься. Точные координаты Берты мы тебе дадим. Как ты понимаешь, если до рассвета станция не выйдет из активного режима, то мы будем вынуждены вступить в бой. Это значит стереть с лица земли не только ваше побережье, учитывая активные системы защиты Берты. Дай бог мы сумеем подавить эту защиту до того, как эти сволочи пустят термоядерный заряд в сторону одной из столиц.

— Ты даже не спрашиваешь моего согласия, сынок.

Голос человека на той стороне изменился. Следующую фразу он практически прошептал:

— Я же знаю, что ты все отдашь за еще одну ночь там…. Удачи Кас.

На сборы мне понадобилось совсем немного времени. Вертолет должен был привезти все необходимое оборудование, поэтому с собой надо было взять разве что нетком. Еще некоторое время я просто ходил по дому, прикасаясь к каждой вещи, что сопровождала меня последнее десятилетие. Старый стол, мое кресло, фото на стене, где мы все еще молоды и красивы, блестим аксельбантами и белоснежными улыбками. Старое ружье для подводной охоты, которое я иногда брал на рыбалку. В каждой из этих вещей была частичка души, которая навсегда оставалась в этом доме. Я попытался представить, как себя могут ощущать осиротевшие вещи. Поежился от нахлынувшего ощущения, взял со стола нетком и открыл дверь.

На пороге стоял Шериф.

— Куда-то собрался, Алекс? — по его интонации я так и не понял, было ли это вопросом или констатацией факта.

— Да, Джон — вот решил к морю пройтись, посмотреть пойдет ли рыбалка вечером.

— Не пойдет, Алекс. Ни сегодня, ни завтра не пойдет… Посиди лучше сегодня дома.

За его спиной, метрах в двадцати от моего крыльца маячил единственный помощник шерифа. Редко, когда видел его с дробовиком в руках. Боятся. Все-таки боятся.

Повисла неловкая пауза.

— Что тебе пообещали эти парни, Джон?

— А с чего ты взял, что они причина?

— Джон, я когда-нибудь давал тебе повод подумать, что я столь же туп, как и твой помощник? Что такого могли тебе пообещать? Дали немного зеленых за то, чтобы ты не доставал их вопросами, но с чего вдруг такое послушание даже после того, как они уехали? Тебе пообещали хороший кусок по возвращении? Долю? Долю чего? Навешали лапшу про какой-нибудь клад?

Шериф всегда был плохим игроком в покер — вот и тут он вздрогнул, зрачки расширились.

— Угадал, да, Джон? Так вот — это все вранье. Там на дне, радом с нашим берегом — боевая станция, а ты сейчас прикрываешь террористов. Через час — два тут будет полно правительственных агентов, Джон, и остаток дней ты рискуешь провести там, куда все это время мечтал посадить хоть одного преступника. За решеткой.

Шериф уже пришел в себя, затянулся сигарой и выпустил дым мне в лицо.

— Ты все врешь от начала до конца. И ты сейчас просто идешь перехватить ребят, чтобы забрать все себе, парень. Так что очень рекомендую прекратить вешать мне лапшу на уши и посидеть в доме, пока парни не сделают свою работу и не вернутся. А Бобби посторожит тебя пока. И я вот тоже пока погуляю вокруг. Зайду вон к миссис Бартли в дом напротив — она давно приглашала меня на чашку чая…

— Джон, мне жаль, но я не могу.

Шериф положил руку на кобуру. Я всегда был паршивым стрелком и даже если бы у меня было что-то огнестрельное — я бы проиграл Джону, на спор сшибавшему банки из-под колы с тридцати шагов. Мне просто нужно было выйти из дома и дойти до побережья. Любой ценой.

Я вздохнул, посмотрел на его кобуру, понимающе кивнул и медленно повернулся, опустив плечи, чтобы уйти обратно в дом. Вот только разворот мой неожиданно для шерифа завершился вылетевшей снизу-вверх ногой, угодившей ему ровно под подбородок. У меня был только один удар. По правде говоря, мне и с ним то сильно повезло, потом что сколь бы неожиданным не был удар — Джон таки успел вытащить револьвер и даже рефлекторно нажать на курок, когда его ломались его шейные позвонки.

Мне было жаль Бобби, но я никак не видел способа выйти из этой ситуации, оставив его в живых. Я кувырнулся с крыльца, в падении подобрав оброненный шерифом револьвер, и буквально кожей ощутил ветерок от промчавшегося мимо заряда дроби. С реакцией у помощника шерифа тоже было все в порядке. Сколько он раздумывал, прежде чем нажать курок? Долю секунды, наверное. А ведь я когда-то учил этого мальчишку плавать.

Пока разум еще колебался, тело, не позабывшее рефлексов вложенных годами тренировок, все сделало само — распласталось на земле и выпустило три пули в несчастного юношу. Слава богу, что мои глаза плохо видели на воздухе, поэтому с меткостью на суше у меня всегда были проблемы. Из трех пуль попали только две — в колено и в плечо. Лучше не придумаешь. Тот, кто хоть раз ощущал, что значит раздробленное пулей колено, прекрасно понимает, что после этого, на протяжении всего времени до потери сознания от болевого шока, человек чувствует только безграничную, заполнившую весь мир вокруг боль. Бобби выпустил из рук дробовик и катаясь по земле выл так, что было слышно, пожалуй, даже на окраине города. Я прошел мимо него, по резко опустевшей улице, чувствуя, как из-за занавесок на окнах мне в спину смотрят десятки изумленных глаз. Но мне уже было все равно — в этот дом я уже не вернусь. Я шел к морю.

Спустя полтора часа я сидел на камнях над водой и смотрел на горизонт. Солнце сползло за горы и с моря надвигалась тьма. Волны шлепались о камни и шептали. Ее шепот всегда начинался в шелесте волн. Еще час-два и он начнет звучать в голове… Хотя не начнет. Я же и так иду к ней.

Я обернулся и взглянул на двух офицеров позади. Махнул им рукой в нашем жесте — морских волков. Один из них ответил. Хотя бы знал. Когда-то этот жест был легендой.

Я взял с камня Узик и гарпун и нырнул во тьму. Нетком — моя последняя нить, связывающая меня с берегом, остался лежать на граните — даже такую простую электронику я не рискну взять с собой. Легкие обожгло давно забытой болью. Ничего — два вздоха соленой водой и подлегочная железа начнет гнать кислород в кровь. Я расправляю крылья-плавники, и лечу вниз, в бездну.

Хороший костюм, быстрый, легкий. Его доставили на вертолете. Странно, что такие костюмы еще делают — наверное, для любителей аквалангистов, ибо морской спецназ сейчас пользуется водометами. Люди слишком положились на технику и слишком быстро отреклись от тех, кто рисковал здоровьем и жизнь, переделывая себя в совершенного монстра. В моем случае — в морского хищника. Кас — Касатка, морской волк, хотя по очертаниям я сейчас более всего напоминал гигантскую манту, скользящую над стремительно уходящим вниз дном.

Несмотря на точные координаты Берты, я плыл не самым прямым путем, а шел по следам моих предшественников. Это только сухопутные малоопытные вояки считают, что в море нет следов, а самый лучший путь до цели — это прямая. Наверное, в море я был следопытом не хуже какого-нибудь старого индейца в прериях — я видел и чуял где проплыли те двое. Словно чувствовал запах, оставленный гидролизником. Как может почувствовать себя частью большого организма моря тот, кто скрылся от воды за сложной электронной маской? Он шумит как паровоз, он не чувствует вкус и запах воды, не может бесшумной тенью скользить в темноте, различая при этом не только то что выхватывает луч фонарика, а всю окружающую живность разом — и даже все мелкие ракушки на дне.

Двое чужаков, видимо, знали о местонахождении базы только примерно. Они долго рыскали по дну, прежде чем нашли вход — это тоже было прекрасно написано следами в воде. На дорогу к базе они потратили три часа. У меня ушло тридцать минут, чтобы дойти до той черты, где я ощутил физическое присутствие большой угрозы. Именно так действовала активная система защиты Берты, отпугивая, на всякий случай, всю морскую мелкую живность.

Мне сегодня однозначно везло, ибо в темноте, помимо смутных очертаний станции я различил луч фонарика. Кто-то из двоих вышел под воду и что-то отвинчивал снаружи платформы. Ознакомится с чертежами станции я успел только в общих чертах — зачем именно здоровяку понадобилось отвинчивать какую-то панель, я не знал, но это не имело никакого значения. Я не знал где находится второй — внутри станции или тоже снаружи, в зоне внутренней безопасности, где гидролизник уже не распознавался системой защиты как чужой. Тем более я не знал, как среагирует на выстрел Узика система защиты Берты, поэтому просто тихо подплыл сзади к булькающему уплывающим ввысь воздухом спецназовцу и одним быстрым движением снял с него гидролизник. Реакция у него была отменная — если бы я не выкинул аппарат дыхания в сторону, а он не хватался бы за мою руку и не нырял за ним, в надежде вернуть маску, вместо того, чтобы свернуть мне шею, а затем уже решать проблему с воздухом, то, возможно, весь исход этой истории был бы менее веселым. Все-таки я переоценил возможности старика перед тренированным бойцом в расцвете сил. Однако, инстинкт, паникующий перед невозможностью вдохнуть — один из самых сильных в человеке. Схватившись за мою руку, бывший майор лишь стянул с нее крыло костюма и я, спустя мгновение, смог спокойно достать нож, а когда он ринулся вслед за падающей в бездну маской, я всадил ему лезвие в основание черепа.

Я знал, что войти на станцию, находящуюся в активной обороне без согласия тех, кто внутри попросту невозможно. На берегу мне рисовали несколько вариантов, но уже тогда я видел, что это нереально. Не в моем положении можно было надеяться на авось. Однако, разглядывая схемы я видел еще одну возможность, которую просто не брали в расчет новенькие офицеры, не подозревавшие, что пресловутый пол погружения отряда морских волков в две тысячи метров это не физиологический, в отличие от обладателей гидролизников, а психологический предел. На глубине трех километров, в разломе, размещался реактор, питающий всю станцию. Он находился прямо под станцией, прекрасно защищенный ее боевыми системами — ни один современный батискаф не имел возможности приблизится к нему, на что и был расчет при строительстве. Мне не нужно было убивать лысого внутри станции. Мне достаточно было просто отключить ее — и пусть себе сидит дальше в пустой безжизненной консерве, пока не кончится воздух, глядя на своего напарника, прибитого ножом к скале аккурат напротив иллюминатора.

Я погружался все ниже и ниже. Глубину я чувствовал кожей — вот они, заветные две тысячи. Ниже нам запрещалось заплывать, но кто же из молодых салаг слушал запреты? Как только получалось — любой из нас рвался ниже второй тысячи, ибо слышал рассказы тех, кто вернулся оттуда. Рассказы о ней.

После двух тысяч любого подводника-мутанта внизу ждала Она. Бездна. Прекрасная, неотразимая, ласковая и все понимающая. Любимая. Да — она становилась единственной любовью в жизни каждого из нас. Перейдя границу в два километра, никто не смог забыть о ней, с нетерпением ожидая нового погружения, новой встречи. После первого знакомства она чувствовалась рядом постоянно, на любой глубине, как только мы погружались в море. Невидимая, она плыла рядом, оберегая и охраняя нас, но по-настоящему с ней можно было встретиться только у нее дома — в настоящей бездне.

Никто из нас не выдержал разлуки, когда нам запретили работать в море, борясь за чистоту генофонда и равные права для всех генетически чистых. Все мои друзья ушли к ней в объятья. Меня последнего она звала каждую ночь, плеском волн, шепотом ветра, а я все ждал. Теперь понимаю зачем. Я не просто пришел к тебе, дорогая… Вот она ты, рядом. Я могу коснуться тебя, но знаю, что пока нельзя. Ибо, коснувшись не смогу удержаться от поцелуя, а поцеловав — забуду все. Я знаю — легенды об этом ходили среди всех подводников. Мы все жаждали и боялись твоего поцелуя. Потерпи еще минуту. Вот он — блок реактора. Беззащитен, ибо никто не думал, что здесь, на этой глубине возможна диверсия. Замыкание — вот в этом контуре, отключение охлаждения реактора, включение автоматического гашения цепной реакции. Там, где то, тысячами метров выше, лысый воет, понимая, сколь ужасная смерть ждет его. Даже к тебе, моя красавица, он не сможет нырнуть из этой неработающей железной коробки.

Вот теперь я твой, любимая, и жду твоего поцелуя. Твой навсегда.

Пробка перед рождеством

— Алло. Да, это я. Главный там доступен? Ну передай ему, что я в жесткой пробке на МКАДе встал. Когда приеду не знаю — пусть на мобилу звонит. Да, я понимаю, что он скажет… да, заказчик уже сидит и ждет, а проект находится у меня в машине — ну а я-то что сделать могу? Вежливо попросить расступится ту тысячу машин, что мне дорогу загораживает? Тут вон хрен с мигалкой стоит в десяти машинах позади и сделать ничего не может, потому, как ему рады бы дорогу уступить, да некуда даже на метр сдвинуться. Все, давай, пока. У меня второй звонок входящий.

— Да дорогая, привет. Платье купила уже? Слушай, не хочу тебя огорчать, но, видимо, сегодня все отменяется. В пробке стою, причем пока еще только на работу. Конкретно так стою — люди вон вышли из машин и курят, томно поглядывая в светлую даль. И, судя по всему, ничего хорошего в этой дали нет. А у меня заказчик уже в офисе сидит, ждет — и намерен дождаться, так как ему этот проект нужен выше крыши. Так что на работу я должен попасть сегодня — кровь из носу. А ехать мне туда еще не час и не два. Даже если клиент сходу на все согласиться, что еще никогда на моей памяти не происходило, то потом еще обратно к тебе, через весь город обратно ползти. А город стоит. Весь. Вон, какая метель за окном. Итого, раньше, чем часов через пять, я никак у тебя быть не могу… Да при чем здесь… Ну а что я сделать могу — я тут уже два часа сижу на месте… Да не работа у меня на первом месте… Да, подожди, не кричи… Черт!!!

И так уже нервы на пределе, и она еще туда же. И сигарет нет — именно тогда, когда они нужны как воздух. Стрельнуть что ли у кого-нибудь? Вылезать из теплой машины в эту пургу и плестись к тем мужикам, что курят впереди? Брр… А рядом одни угрюмые пенсионеры в Жигулях. Хотя нет, вон еще Бентли стоит через ряд. Водитель откинулся на сиденье, любуется снежинками на стекле. Философ, блин. Всегда завидовал тем, кто смог обустроить свою жизнь так, чтобы никуда не спешить. Я вот тоже падающий снег люблю, но воспринимать его сейчас не могу. Внутри как секундомер с обратным отсчетом до взрыва… а эти люди — как будто в другой реальности существуют. Я вот весной тоже, опаздывая куда-то, плелся в пробке мимо смотровой. А там сидит байкер на громадном таком чоппере, курит и на закат любуется. И все в нем говорит о том, что он сюда приехал не на встречу какую-то, а именно для того, чтобы посмотреть на закат над весенней Москвой. И только. От этой фигуры на фоне алого неба, как сейчас помню, такой свободой веяло, что взвыть хотелось. Ты тут крутишься как белка в колесе, бегаешь от заказчика к заказчику, в перерывах выслушивая вопли шефа по поводу дисциплины и корпоративной культуры, а рядом — руку протяни — есть другая реальность. Там живут свободные люди, которые могут приехать и просто полюбоваться закатом, когда им этого хочется. Или вот так вот как этот бентлеводец — сидеть и снежинки ловить на стекло, выключив дворники, и, при этом, еще и улыбаться так светло, каким-то своим мыслям. Только это, именно что, другая реальность. Вроде и рядом, но как попасть в этот параллельный мир — совершенно непонятно. Дело-то не в количестве денег. Тут надо что-то в голове менять. Да вот что?

Вот, что я бы себе на новый год пожелал бы. Или на рождество — сегодня вроде у католиков праздник? Новую голову мне нужно. С новыми мозгами. Чтобы научиться наслаждаться каждым моментом в жизни… не задвигать друзей и любовь ради работы. Чтобы жить, так как хочется, а не как положено твоему классу, черт побери!

Так — вроде сдвинулись ненамного. Правый ряд вроде получше идет, мой стоит опять.

Дурацкая привычка говорить вслух. Но она у меня только в пробках, и только от нервов. Тут же никто не слышит. Когда еще так с собой по душам поговоришь? Опс — мне стучат…

— Да? Зажигалка? Есть, конечно… сейчас… А поменяться можно — вы мне сигарету, а я вам зажигалку? Могу даже насовсем, чтобы обмен был полноценный — сигарету то вам я уже не верну. Да, ничего что женские — никотин в них точно такой же. Берите, берите зажигалку, я серьезно — у меня еще есть, а вам еще курить наверняка захочется. Спасибо вам большое — вы меня этой сигаретой просто спасли. У меня от нервов всегда страшный никотиновый голод. Причем, так-то я обычно курю мало — одну — две в день. Зато, когда нервничаю — могу и пачку выкурить за час. Ну да, опаздываю. На встречу. Вы так плечами пожали, как будто вам это чувство не знакомо. Я, конечно, понимаю, что таких красивых девушек мужчина просто обязан ждать хоть всю ночь напролет, но бывают же и рабочие встречи… привередливые клиенты… Да? Вы не встречаетесь с клиентами, которые не могут подождать? Простите меня за дурацкое любопытство — а в какой области вы работаете? Дизайнер? Надо же! О — я так удивился, потому что мы коллеги. Да — работаю в офисе, арт-директором. Сейчас вот везу один проект заказчику, который вместе с боссом ждет меня уже почти час в нашей конторе. У вас — ну я понимаю, график свободный — но ведь сроки и клиенты должны быть… Ой, извините, — мобильник. Я окно прикрою ненадолго, а то не слышно ничего…

— Алло. Да, Владислав Карлович, я еду. Да, я все понимаю про важность этой встречи — я выехал специально за два часа, видя, какая пурга за окном, но стою тут уже все три часа, а сдвинулся пока только километра на два… Владислав Карлович, не надо кричать — машины впереди меня от этого не рассосутся, а телепорт не изобретут. Это форс-мажорные обстоятельства — как землетрясения, наводнения и пожары…. Да через сотовый отсюда я четыреста мегабайт буду перекачивать вам до вечера. Да что вы — я вам совсем не хамлю… и в мыслях не было — я описываю реальную ситуацию. А… то есть… Ха-ха. Вы грозитесь лишить меня премии, которую я за полтора года работы еще ни разу и не получал, потому как у вас то «трудные времена в компании», то «вы не удовлетворены темпами моей работы». Ах, мне стоит задуматься о будущем? И если я не приеду в течение получаса, то могу искать себе новое место? Отлично — так как выбор у меня теперь небольшой, то вы тогда так заказчику и передайте, что в качестве подарка к новому году, он свое ТЗ вместе с проектом может себе в жопу засунуть. Что? В трудовую напишете? Вы же меня за полтора года так и не удосужились официально оформить, так что извините — не выйдет.

Отбой.

— Да, девушка, извините, нас прервали. Кстати — мы ведь еще не знакомы, хотя провели тут рядом друг с другом в соседних машинах уже почти пол часа. Аня? Очень приятно, а я Артем. Да, популярное среди дизайнеров имя. Хорошо, будем «на ты». Тяжело дышу? Пришлось выдержать неприятный разговор, зато есть одна хорошая новость — я уже никуда не спешу. Заказчик? Отправлен с новогодним подарком домой. Босс? Ха — с этого момента я счастливый человек, который может твердо сказать, что у него нет босса. Правда, временно… Ладно — чего это мы все про меня, мне вот в данный момент гораздо больше хочется поговорить о тебе. Вот в данный момент ты куда едешь? Вот так, неспешно, без нервов, стоя в пробке уже третий час — в аэропорт? Ах, еще четыре часа до вылета? Да, собственно съезд в Домодедово вот он — уже виден, так что ты точно успеешь. А куда летишь? Гоа! Супер. Ни разу там не был, если честно. Давно хотел поехать. На неделю или две едешь? Как на полгода??? Летом день рождения здесь отпразднуешь и потом опять туда??? У тебя там квартира что ли? То есть вот так — за копейки можно снять бунгало и жить сколько хочешь? А работа? Погоди — как это и работаешь там же — на индусов что ли? Полный фрилансер… Это круто, но ведь доход то крайне нерегулярный. Я пробовал в свободное от проектов время подсуетиться, знаю по себе… Фига себе… к тебе очередь? Нет — я понимаю, что ты сейчас не понты кидаешь… верю… почему-то верю. Хотя не понимаю. Пока на Гоа не прилечу не пойму? Я слышал про это, но не верил — что, он действительно настолько людей меняет? … Почему ты уверена, что я прилечу? Хорошо, я запомню, что если кого-то хочешь увидеть на Гоа, то ты его там встретишь обязательно. Только все равно не пойму. У меня на носу поиск работы, скандал с девушкой под новый год. Хотя… ты знаешь… вот сейчас, после разговора с тобой, все это действительно кажется уже не столь важным. Как будто я отошел в сторону и гляжу на этот зоопарк из-за стекла. Ненужная погоня за имиджем, все эти пригламуренные тусовки… проекты. Самому сейчас смешно, честное слово. Может действительно, насрать на все и уехать прямо сейчас. По сути-то, ничего меня не держит. Если вот честно посмотреть себе в глаза, вот в это автомобильное зеркало, и признаться, то абсолютно ничего не держит. Снять деньги со счета, которые копил на апгрейд до тачки с трехлитровым движком, и махнуть куда подальше. Даже если ни черта не получится найти себе клиентов по фрилансу, так хоть месяца на три-четыре денег хватит… в себя прийти, отдохнуть. Какая нафиг разница — сейчас работу искать или спустя полгода?

— Да, Аня, извини, задумался. Погоди — не отъезжай так быстро — рейс у тебя какой? Громче — не слышу!!! Да, понял. Да, ты угадала — буду!

Спасибо тебе… хотя все равно не услышишь уже. Все поехали и твой ряд гораздо быстрее.

Загранпаспорт у меня дома. В любом случае надо заскочить в квартиру… Если на встречку как-то попасть — вон она как летит — то дома я буду через пол часа максимум. А потом на электричку до Домодедово — там-то пробок нет. Должен успеть. Если только развернуться. Интересно — почему я не подумал о метро и электричках, когда Вике время рассчитывал? Вопрос по Фрейду. А значит, пора себе признаться, что не нужна она тебе, эта гламурная фифа. Не твое это. Вот она — Аня, в серой малолитражке напрокат — родной человек. Вроде двумя словами перекинулся, а спокойно на душе стало, как будто лучшим другом поговорил. Да, черт возьми, с каким из своих якобы друзей я такое ощущал хоть раз?

Вот пост Гаи, возле него на МКАДе разрыв в отбойнике. Наплевать на правила. Хочу я посмотреть, как они меня догонять будут, прорываясь сюда по этой пробке. Разворот… Да, не бибикай — извини, помешал, но это же мелочи. Не надо никуда спешить, приятель, и только тогда можешь оглядеться. Так, съезд с кольца, вот она — финишная прямая до дома… Черт! … Опять пробка…

Плот на реке

Take me back to my boat on the river I need to go down, I need to come down Take me back to my boat on the river And I won't cry out anymore Time stands still as I gaze in her waters She eases me down, touching me gently With the waters that flow past my boat on the river So I don't cry out anymore Oh the river is wide The river it touches my life like the waves on the sand And all roads lead to Tranquility Base Where the frown on my face disappears Take me down to my boat on the river And I won't cry out anymore Oh the river is deep The river it touches my life like the waves on the sand And all roads lead to Tranquillity Base Where the frown on my face disappears Take me down to my boat on the river I need to go down, won't you let me go down Take me back to my boat on the river And I won't cry out anymore

Take me back to my boat on the river
I need to go down, I need to come down
Take me back to my boat on the river
And I won't cry out anymore
Time stands still as I gaze in her waters
She eases me down, touching me gently
With the waters that flow past my boat on the
river
So I don't cry out anymore
Oh the river is wide
The river it touches my life like the waves on the sand
And all roads lead to Tranquility Base
Where the frown on my face disappears

Take me down to my boat on the river
And I won't cry out anymore
Oh the river is deep
The river it touches my life like the waves on the sand
And all roads lead to Tranquillity Base
Where the frown on my face disappears

Take me down to my boat on the river
I need to go down, won't you let me go down
Take me back to my boat on the river
And I won't cry out anymore

(Styx)

Мое внимание привлекли необычные волны впереди, вниз по течению. Они не нравились мне своей стремительностью на фоне неспешных переливов крупных водяных валов. Там явно ждала меня отмель. Мне не хотелось прерывать свои наблюдения вновь, но зависнуть на мели и сидеть там несколько недель, пока вода не размоет песок под плотом не входило в мои планы. Желание поскорее приблизится к тому, что находится за поворотом было сильнее, чем жажда покоя и статики. Пришлось взять в руки шест и воткнуть его в песок впереди. Плот плавно описал полукруг и попал в новое течение, которое отнесло его чуть в сторону от намечающейся мели. Я достаточно долго осваивал этот прием, так что теперь угадывал подводные течения интуитивно. Отложив шест, я снова вернулся на середину плота и сел, прислонившись спиной к шалашу, что служил мне неплохой крышей во время дождей и прочей непогоды.

Теперь я был чуть ближе к правому берегу реки, так что мог разглядеть больше деталей на крутом левом, что раньше скрывались за крутизной обрыва. Правда картина всюду была одинакова — голые скалы сразу за песчаной отмелью. Ровная стена камней, как всегда.

Сегодняшний день обещал быть солнечным, но не жарким. Я определил это по легкому туману, до сих пор стелющемуся по воде. Я улыбнулся в предвкушении хорошего настроения. Как хорошо было вернуться назад на середину плота и вновь смотреть на небольшие волны на поверхности воды. Вы никогда не замечали, что волны на реке никогда не похожи на морские? Они идут не ровной грядой, друг за другом, в соответствии с чьим-то строгим предписанием, а бегут сами по себе, обгоняя друг друга, смешиваясь, расходясь и вновь сталкиваясь. С высоты плота они кажутся похожими на человеческие жизни, на одной большой планете. Столь же своенравны в душе, и столь же, на самом деле, зависимы как друг от друга, так и от реки. Некоторые, с пенными барашками, стремительно мчаться вперед, обгоняя соседей, чтобы через несколько метров навсегда погрузится в глубину, другие медленной ровной горкой плавно бегут по поверхности, не меняя формы многие мили. Только одних волн я никогда не встречал — тех, кто остается на месте, плывя по течению со скоростью самой реки. Хотя, может быть, я просто плохо смотрел.

От мыслей меня отвлек шум весел. Мимо, гребя со всей силы, проплывал рослый мужчина, лет сорока. Его достаточно большая лодка плавно скользила по воде подгоняемая ловкими выверенными движениями. Несмотря на то, что он, как и все, плыл против течения, мужчина работал настолько быстро, что его скорость относительно берега была даже больше моей.

Пока я раздумывал, не слишком ли я отвлеку его от работы, если окликну, или хотя бы поздороваюсь с ним, мужчина, повернув голову ко мне, скорчил гримасу полную презрения к типам подобным мне, которые не утруждают себя даже попытками плыть против течения. Интересно, неужели на реке есть еще подобные мне странники, — подумалось мне, раз он не удивился, увидев мой плот? Я почему-то не встречал еще ни одного. Наверное, потому что мы плывем все в одну и ту же сторону с одной скоростью. Со скоростью воды.

И что они находят в этой непрерывной гребле, ведь они даже не смотрят по сторонам, не говоря уж о том, что, скорее всего, никогда не смотрели на небо. На чудесное голубое небо в легких кучевых облаках. Если бы эти гребцы хотя бы смотрели на берег, то могли бы понять очень многое. Конечно не так много, как я. Они, боюсь, никогда не узнают главной тайны реки. Я и сам открыл ее не так давно.

Снова услышав шум, я поднял голову, оторвавшись от созерцания облака, внешне напоминавшего поварской колпак. То плачевное зрелище, что предстало моим очам, воистину стоило того.

Лодка, медленно продвигающаяся мимо меня, была в ужасном состоянии — вода хлюпала на дне, периодически заливаясь через прогнивший борт. Ее населял плешивый, и, как мне показалось, вечно брюзжащий немолодой человек, который, заливаясь потом, пытался грести обломком весла. Его скорости не хватало, чтобы бороться с течением, и его ощутимо сносило вниз. Но, благодаря его непонятным для меня усилиям, он двигался по течению медленней меня, что и позволило нам встретиться на реке.

— Добрый день, — улыбнулся я.

— Не отвлекайте, молодой человек, не видите — я занят, сказал он тоном учителя, вдалбливающего ученику очередную теорему.

— А чем вы заняты. Позвольте спросить?

— Не видите разве — я гребу! -Тон его принял еще более поучительный, но, одновременно с тем, раздражительный оттенок.

— Вы куда-то спешите? Что вас там ждет?

— Кто бы спрашивал, — ответил он раздраженно, смахнув пот со лба и явно почему-то обидевшись, — уж я, по крайней мере, не плыву вниз.

— А что там плохого, внизу? — спросил я, не стараясь напомнить ему, что он то, как раз тоже плывет вниз, но несколько медленнее меня.

На этот вопрос он только презрительно фыркнул и заработал обломком весла еще сильнее, так, что скоро скрылся из поля видимости.

Они никогда не отвечают на этот вопрос. Также, как и на вопрос о том, что там впереди, куда они так старательно гребут. Они всегда презрительно фыркают, как будто я задал смешной вопрос, ответ на который всем давно известен. Они не догадываются что я — как раз тот единственный, кто знает ответы на оба этих вопроса. Я не счел этого мужчину достойным того чтобы открыть истину. Тайну реки я доверю тому, кто не будет презрительно фыркать на вопрос о том, зачем и куда он гребет.

Я вернулся на центр плота и почти равнодушно пропустил мимо себя молодую пару на катамаране и толстяка на яхте. Пара просто не заметила меня, занятая только собой, а толстяк не счел нужным поздороваться. Более того, чуть не столкнулся со мной, видимо вначале посчитав выше своего достоинства, сворачивать с дороги такого типа как я. Но потом, сообразив, что плот массивней яхты как минимум втрое, да и сделан из бревен, а не из тонких досок, счел за лучшее все-таки повернуть. Он не мог понять, что у меня нет дороги. Что я, по сути, сама река, и плыву вместе с течением. Моя воля — воля реки. Мой путь — путь реки. Я так решил еще в самом начале пути. Тогда, правда, я думал, что плыть вниз по течению — это еще и приближаться к устью реки. К морю, к источнику всей жизни. К началу. Именно к началу, а не к концу. Наверное, поэтому я и выбрал плот. Или мне дали плот. Никто не знает, как мы выбираем средство передвижения, как не знает зачем и откуда он взялся на этой реке. Просто в один прекрасный момент человек приходит в себя и обнаруживает себя сидящим в лодке на большой реке. Он не помнит, что было до этого, и не знает, что ждет после. Река глубока настолько, что никто еще не достигал дна, или, по крайней мере, никто еще не возвращался оттуда. Одного я не могу понять — почему они все гребут в одну сторону, даже не представляя, что там находится. Почему никто из них не смотрит по сторонам — на берег. Ну и что, что по обе стороны реки только короткая полоса песчаного пляжа, или обрыва, за которым вечные скалы. Я, например, всегда внимательно наблюдал за берегом и не отчаивался. Это позволило мне узнать гораздо больше чем остальным. Иногда в скалах встречались бреши, сквозь которые можно было успеть разглядеть, что именно находится за ними. Я встретил такую всего один раз… всего один…. Хотя, наверное, их было больше — ведь я бодрствовал далеко не всегда. За разрывом в скалах был кусочек голубого неба… ничего особенного, если бы не сам факт бреши в стене скал. Если уметь смотреть и ждать, наблюдать и понимать то, что видишь, а не просто смотреть, то можно понять многое. Конечно я, как и другие, не знал кто я и зачем я здесь. Но уже точно знал, что именно находится впереди и позади.

Вернувшись к созерцанию облаков, я, тем не менее, не упускал из внимания и берег, краем глаза наблюдая за скалами. Но если верны мои идеи и, самое главное, расчеты, то мне не зачем следить за берегом еще как минимум день. Я тогда потратил больше недели, прикидывая в уме реально ли то, что я задумал. И потом почти час плясал от радости, когда понял, что я, наконец, понял реку. Понял настолько, что теперь точно знал, сколько мне еще плыть. Остался всего день. И теперь у меня есть надежда, что я не закончу свой путь как другие — я однажды увидел, как это происходит. Как-то раз на моих глазах одна, сильно обветшавшая лодка развалилась на куски, и старик, тщетно пытаясь удержаться на плаву, хватаясь за останки досок и весел быстро пошел на дно. В ледяной воде никто не мог продержаться долго. Я не успел бы подплыть, даже если бы имел весла на плоту, поэтому мне досталась только роль наблюдателя. В другой раз я увидел на торчащих из воды камнях останки какого-то плавучего средства. Предполагаю, что все, кто плыл в нем, также нашли свой конец на дне реки.

После этого я несколько раз пробовал, держась за бревна плота окунуться в воду. Она была шокирующе ледяной, но я все-таки понял, что если двигаться активно, то несколько десятков метров можно было проплыть, прежде чем мускулы окончательно сводило судорогой. Это было очень важно для выполнения моего плана.

Как ни странно, у меня не было никакого волнения касательно завтрашнего дня. Долгое время, что я провел, сидя в размышлениях на плоту, наблюдая за происходящим вокруг, приучили меня сохранять спокойствие в любой ситуации. Как всегда, я лежал на середине плота и смотрел в облака. Ничего не меняется на реке. И то, что я сделаю завтра — тоже ничего не изменит. Просто с поверхности реки пропадет одна единственная волна.

В начале нового дня я уже стоял на краю плота с шестом в руках и ждал. Я мог ошибиться в расчетах достаточно сильно, но я надеялся на удачу, что мне не придется провести в такой позе более чем несколько часов, и мои надежды оправдались. Спустя всего час я заметил впереди пенные барашки, говорящие о подводных камнях, которые разрозненными группами стояли правее центра реки. Ровно на моем пути. Покрепче ухватив шест, я скользящим движением отправил свой плот еще правее, затем на очередной группе камней, подходящих для этого я сместился еще к правому берегу. Проделав такую операцию около шести раз, я миновал этот каменный участок реки, приблизившись к берегу настолько, что от песка меня отделяло всего метров двадцать. Течение реки тут ощущалось намного сильнее. Берег стремительно проносился мимо. Я надеялся, что это только субъективное ощущение, так как с этого момента весь мой план должен был осуществляться буквально по секундам. И если я прозеваю нужный момент, то закончу сегодняшний день на дне реки. Наконец мне показалось, что момент настал, и я прыгнул в воду и стремительно поплыл к берегу. Вода обожгла меня холодом, а течение несло вдоль берега со страшной скоростью, но я знал на что иду и изо всех сил работал руками и ногами, пока, через минуту-другую, показавшихся вечностью, не почувствовал под ногами песчаную отмель, на которую так надеялся. С трудом поднявшись на ноги, которые уже сводило судорогой, я по колено в воде пошел к берегу. Несколько раз я падал в воду, когда особо сильная боль сводила мышцы, но все-таки добрался до короткого пляжа. Здесь маленькая полоска песка переходила в крутой обрыв, на который я тут же начал карабкаться. Конечно, это было безумием, и я бы мог еще сколь угодно долго сидеть на песке. У меня было достаточно времени до полуночи, когда река разливалась и затопляла эти прибрежные полоски песка вплоть до скал, но я не мог более терпеть неизвестность. Я должен был проверить, — стоили ли все мои усилия того, что я получу в конце. С трудом преодолев трехметровый склон, я поднял голову и посмотрел на скалы впереди.

Я не ошибся. В скалах была брешь. Та единственная брешь, которую я видел во время своего путешествия. Между двумя высокими пиками был промежуток, высота камней в котором, была всего метров десять. Я обернулся и посмотрел на реку. Мой плот уже приближался к острым подводным рифам, которые усеивали все дно реки возле правого берега. Я хотел посмотреть, как мое жилище, служившее мне верой и правдой столько лет, разобьется в щепки.

Мой план начал оформляться, когда пару лет назад мимо меня на высокой скорости прошел первоклассный гребец. Я посмотрел на его профиль (он даже не повернулся, чтобы взглянуть на меня) и вспомнил, что я уже видел этого человека несколько лет назад. Он также и почти на той же скорости прошел мимо меня в том же направлении. Тогда я сначала не поверил своей памяти. Потом подумал, что, возможно, он повернул назад, а теперь опять меня нагнал… но я бы запомнил человека, плывущего мимо меня ПО течению. Вывод напрашивался сам собой — река замкнута. Все гребут по кругу. Нет ни начала, ни конца. Нет никакой разницы, плыть ли по течению вниз или грести изо всех сил против течения. Я убедился в этом, еще раз встретив другого уже знакомого гребца. И вот тогда я задумался над тем какова же продолжительность реки. Конечно, скорость реки и скорости гребцов я оценивал приблизительно, но после долгих расчетов я понял, что она не так велика, и очень скоро я опять начну встречать те же места, которые уже проплывал когда-то.

И вот тут-то у меня в голове и родился тот план, который я только что воплотил. Я вспомнил про брешь среди скал, что видел когда-то давно с правой стороны реки. Течение реки в этом месте таково, что если броситься вплавь к берегу, как только видишь этот проход, а увидеть его можно не ближе чем с центра реки, из-за высоких обрывов по берегам, то даже если хватит сил доплыть в до правого берега ледяной воде, что уже вызывало сильные сомнения, то пловца отнесло далеко вперед и разбило бы о камни, на которые несло сейчас мой плот. Камни тянулись так далеко, что если высадиться еще дальше, вниз по течению, то невозможно было бы до разлива реки дойти до этой бреши в скалах. Попасть к ней можно было только ЗНАЯ о ней заранее. Только зная, что река замкнута, приблизительно подсчитав ее длину и оказавшись у правого берега заранее, причем без шанса отвернуть в сторону в случае ошибки.

В этот момент я отвлекся от воспоминаний, так как плот приблизился к камням. Тут произошла совершенно неожиданная вещь — внезапно возникшая гигантская речная волна перебросила мое бывшее жилище через острые камни и выкинула на середину реки.

Плот продолжил свое путешествие вниз по течению. Вероятно, в ожидании нового странника. Интересно, сколько легенд родит мой пустой плот у проплывающих мимо гребцов? Ведь никто еще, включая меня, не видел лодку без человека в ней.

Я, повернувшись спиной к реке, пошел к скалам.

Я уже слабо удивился, когда, пройдя через бреш в скалах и преодолев небольшой завал камней, увидел дорожку с редкими следами когда-то прошедших людей, которая, плавно извиваясь, вела по ущелью.

Несмотря на давно таившуюся в душе надежду, мое сердце все-таки вздрогнуло, когда очередной поворот вынес меня к выходу в большую долину с редко стоящими деревянными домами. Первыми меня заметили дети, игравшие возле крайнего дома.

Через некоторое время я увидел, что мне навстречу идет группа мужчин и женщин. Они не удивились, увидев меня, а значит, я был не единственным кто пришел к ним от реки. Возможно, они все появились здесь таким образом. Я неуверенной походкой шел к ним, чувствуя, как странный ком подкатывает к горлу, а легкие слезы радости выступают на глазах, по мере того как я все уверенней различал улыбки на их лицах.

Мой лучший враг

Знаю, нет вокруг
Никого, кто скажет, что я — его печаль.
Стоит ли радоваться, принадлежа лишь себе?

(Фудзивара-но Корэмаса)

Ты, наверное, уже понял, что означает это письмо. Ты достаточно хорошо меня изучил, мой лучший и сильнейший враг, и знаешь, что я всегда посылал короткие письма всем тем, с кем мне вскоре суждено было сойтись в поединке, и кого я считал достойным соперником. Достойными того, чтобы перед тем как быть убитыми мной понять и осознать причину моей ненависти и уважения к ним.

Письмо к тебе обещает быть длинным, о мой лучший враг — ибо мое уважение к тебе безгранично, ненависть глубока, а счет, который я собираюсь предъявить тебе, не мал. К тому же, ты остался последним из всех тех, кто имел честь называться моим врагом. Ты вообще остался последним, к кому я был бы неравнодушен. Твоими стараниями я остался один на этой земле, земле моих предков, без врагов, друзей и родных, не оставив наследников. В моем старом доме вместе со мной живут чужие мне дальние родственники, ухаживающие за восьмидесятилетним стариком, и, похоже, никак не могут дождаться, когда же старый, выживший из ума самурай покинет эту грешную землю. Они думают, что я не только стар, но и слаб духом в той же степени что и разумом, однако, мой враг, ты уже должен был ощутить, что дух мой столь же тверд, как и лезвие моего клинка.

Я распахнул все двери в своем жилище, впуская к себе в гости утренний прохладный воздух, ведь мне больше некого пригласить к себе, и в последний раз наслаждаюсь видом моего сада. Чуть поодаль, на склоне горы, теряясь в голубой утренней дымке, женщины аккуратно, словно осенний ветерок, срывают листки с чайных кустов. Осень скоро накроет и мой сад, так же как осень старости накрыла, щедро посыпав травами забвения мой разум. Я теряю воспоминания одни за другими, сохраняя в своей памяти лишь потери да наиболее яркие победы. Вот та девушка, что, опасливо косясь, поставила возле моих дверей плошку с рисом и быстро исчезла — была ли это служанка или она является какой-то дальней родней мне? Как ее зовут? Старость сдула все ненужные знания, словно пыль со старого манускрипта, оставив мне только самое важное — ненависть к тебе, о мой враг, горечь побед и потерь.

С тех пор, как в пятнадцать лет я впервые взял в руки боевой меч, я не проиграл ни одной битвы. К сорока годам одно мое имя нагоняло на врагов такой страх, что победы сыпались к моим ногам, часто даже не заставляя меня обнажать славное и безупречное тело моего меча. Потом настал тот горький момент, когда врагов у меня не осталось. Последний из них пал к моим ногам, словно последний лепесток цветка сакуры ложащийся на дно недопитой чаши с саке. Я испил всю горечь побед, и познал всю невозвратимость потерь, и лишь тогда я вспомнил о тебе, мой самый лучший враг. Но даже в тот момент, я не ощущал в себе достаточно силы и решимости, чтобы бросить тебе вызов, несмотря на то, что за время моих боевых походов ты смог забрать у меня почти всех, кто был мне дорог.

Когда я сражался с владыкой восточного предела, со славным Токугавой, бой с которым доставил мне столько удовольствия, ты встретился с моим старшим сыном в другом бою. О да, я воспитал его славным воином, и он справно держал меч в своих руках, но ты сразил его, припорошив мою голову сединой, словно ранним снегом.

Когда я вернулся домой, я занялся воспитанием своего младшего наследника, маленького Широ. Он был большой озорник, что свидетельствовало о том, что в нем есть тот огонь, который, затвердев со временем, может превратиться в неукротимый дух война. Широ часто любил проделывать дырки в бумаге окон, из-за чего в дом медленно начинала вползать зимняя стужа. Он и сам мерз от этого, прижимаясь к очагу, но преодолеть свою тягу к озорству так и не смог. Он заболел, когда на улице уже стояла весна и сакура готова была выпустить свои бутоны со дня на день. Я поехал за лекарем в восточную столицу, ибо тот шарлатан, который жил при моем доме только разводил руками в беспомощности. В то время, когда меня не было, ты прокрался в мой дом тайком и убил моего младшего сына и мою молодую жену. Вернувшись, я сидел один в пустом и звонком от тишины доме, и, хотя на улице уже грело солнце, а дырки в окнах было уже некому делать — зимняя стужа все равно вползала в дом и сжимала мне сердце.

Шаг за шагом ты преследовал меня по пятам, забирая у меня всех, кто мне был дорог, отвлекая мое внимание ненужными битвами и интригами. В конце концов, у меня не осталось никого, кто мог бы назвать меня врагом, но также я никого, кто мог бы обрадоваться моему возвращению в пустой дом.

Ты хитер и коварен, мой лучший враг, и ты долго отвлекал меня от мыслей о битве с тобой, вероятно предполагая, чем она может для тебя окончиться, но сегодняшней встречи со мной тебе уже не избежать. Мы скрестим наши мечи очень скоро — как только ты дочитаешь это письмо.

Когда я начал точить свой меч, неделю назад, те чужие, что живут со мной, взволновались и даже осмелились спросить меня, зачем я это делаю. Когда же я объяснил глупым людям, что собираюсь на битву с тобой, они решили, что мой разум совсем прохудился, словно старая корзина, и послали слугу, чтобы тайком, во время моего забытья забрать мой меч от греха подальше. Я опробовал остроту заточенного лезвия на этом слуге, и могу тебя заверить, мой враг, что я не оскорблю тебя недостойным оружием — катана клана Такеда, передающаяся от отца к сыну в течение уже шести поколений, теперь опять готова к бою.

Нас разделяет уже совсем мало времени, мой лучший враг. Сейчас я допишу письмо, после чего расстелю на полу белый квадрат полотна, вдену боевой меч за пояс, а в другую руку возьму ритуальный нож. К сожалению, ты не оставил мне друзей, готовых исполнить роль кайсяку и способных милосердным ударом оборвать мучения, так что наша встреча с тобой отложится на несколько минут, но зато у тебя будет время прочитать и осознать это мое письмо. Я уже иду на битву с тобой, мой дух тверд и спокоен, как всегда было перед моими победами, и я также уверен в том, что итогом нашего боя будет твое падение к моим ногам. Я иду убивать тебя, мой самый лучший враг, …мой Бог.

Ненависть

Истошный женский крик резанул по нервам словно отточенная сталь, и колун, уже падавший на треснувшее бревно, дернулся в сторону и неуклюже вонзился в пень, на котором я каждое утро колол дрова. Внутренне холодея, я медленно выпрямился и обернулся… Из леса к деревне бежало несколько десятков посредственно одетых, но довольно неплохо вооруженных людей. Пережитки закончившейся войны — толпы бывших наемников и сбежавших из плена солдат, вкусивших разбойной жизни и теперь не желающих расставаться с ней.

Только боги знают, сколько трудов стоило мне отвести от этих домов пристальный и смертельный взгляд пустых глазниц войны. Мне приходилось просчитывать перемещения противоборствующих войск и грядущие битвы на много недель вперед, чтобы быть уверенным, что вот этих людей, однажды принявших меня к себе, не затронет ни война, ни эпидемии, ни последовавший голод. Смешно, но мне казалось, что я предусмотрел все, и внутреннее напряжение, звенящее как струна в течение всей войны, уже начало было отпускать… но вот этого нападения разбойников я не ожидал, не предвидел и не предотвратил. Даже солдаты любой из наступающих армий были бы куда более безопасны для деревни, чем вот эта орда помешавшихся на войне, озверевших от предвкушения крови, секса и добычи людей. Даже не людей, нет… просто зверей. Диких, опасных зверей. Их нельзя было предвидеть и предугадать. Они — как стихийное бедствие.

Кричала Майа. Несчастная девушка была у них на пути, на самом дальнем краю деревни, еле различимом с моего холма. Она не могла быстро бежать — через месяц в ее семье был бы большой праздник — рождение первенца. Она уже, как и я, ничего не могла сделать. Первый же догнавший ее зверь просто перерезал ей горло, так как ему, наверное, не хотелось насиловать беременную. И в этот момент я встретился с ней взглядом. Она взглянула прямо мне в глаза за пару секунд до того, как ее огонь ее взгляда навсегда потух. Между нами было более двух полетов стрелы, но я видел ее лицо так, что казалось, мог бы почувствовать ее дыхание на своих щеках. Если бы у нее еще было дыхание. Невыносимая надежда, отчаяние, жажда жить, страх и боль из ее глаз словно раскаленный луч пронзили все заслоны и замки внутри меня, освобождая то, что я уже сотни лет прятал глубоко-глубоко внутри. То, что, как я надеялся, уже давно забыто, погребено под прахом времен, истлело и превратилось в небытие, шевельнулось и распрямилось огненной пружиной вдоль по позвоночнику, сжигающей волной пройдя по всему телу и ворвалось в разум подобно кавалерии, врывающейся через разбитые ворота внутрь обреченного города. Чистая Ненависть. Не то примитивное чувство, которое принимают за настоящую ненависть люди, путая зависть, обиду, желание отомстить, раздражение и простую тупую злобу с одним из самых чистых и высоких, после настоящей любви, чувств — чистой ненавистью. Сжатой пружиной она годами дремала на дне сознания, ни разу не проявляя себя, чтобы именно в этот момент распрямиться и заставить тело и разум вспомнить все — от жгучего зудящего ощущения силы в мускулах до ожидания красоты и совершенства грядущего боя.

Пока я шел к наступающему зверью мимо меня пробегали, пытаясь найти спасение у реки, жители деревни. Я всматривался в их лица, искаженные страхом, и тихо, одними губами, говорил каждому «спасибо». Они не услышали бы меня даже если бы я кричал — но мне важно было это сказать. Пусть шепотом и в пустоту. Все равно спасибо — за те многие годы нормальной человеческой жизни, которые я провел здесь. За ощущение безмятежной свободы, когда любуешься как во дворе возятся дети и щенки, когда видишь лучащееся улыбкой счастье в глазах встречных девушек и женщин, когда утром тебя будит запах свежего хлеба… За все это — спасибо. За то, что поверили странствующему лекарю, помогли построить дом, за то, что носили еду. Да, я вернул своим искусством к жизни немало жителей деревни, и никто из них не мог заподозрить, что достичь такого мастерства в лечении ран и переломов я смог только после того как в совершенстве постиг науку их нанесения.

Мне уже никогда не жить здесь, среди этих добрых людей. Сосед, встретившийся со мной взглядом сейчас отпрянул в ужасе. Никто не будет воспринимать меня так как раньше, после того как я вернул мою ненависть в дом моей души.

Зверье, конечно, не испугалось ни взгляда, ни целенаправленности, с которой я приблизился к ним. Собаки или волки бы давно бы убежали, поджав хвост, но эти полулюди потеряли уже все инстинкты кроме злобы и похоти.

Их было много. Четыре или пять десятков. Что ж, славная будет сегодня песнь, если я найду подходящих собратьев. Первого из них я как раз заметил в руках одного из бежавших ко мне. Крепкий, в меру длинный, неплохо заточенный, с вязким узором на стали. Удивительно — откуда такой мог взяться у простого головореза? Я словно лист на ветру пролетел мимо медленно опускающихся мечей и забрал собрата из руки зверя. Заодно освободил несчастную душу, томящуюся в этом злобном и никчемном теле. Лети, малышка, и в следующий раз выбирай себе обитель получше.

Второго собрата я тоже увидел почти сразу — на сей раз явно в руках у одного из вожаков этой стаи. Он не спешил подойти ко мне, но и бежать от меня не хотел, не успев оценить степень моей опасности. Я стал звенящей в воздухе стрелой, которая пропела у него над ухом, и его голова, с гримасой детского удивления, покатилась обратно к лесу.

Все. Два стальных собрата в руках, словно два крыла за спиной. Легкость в руках, прохладная пустота внутри, и сжигающая зверей волна ненависти снаружи. Мои собратья начали песнь, вовлекая ветер и кровь в свою музыку. И теперь стало не важно сколько людей хотело бы прервать эту песнь — и даже не важно насколько хорошо они владели различной формы железками, которые пытались противопоставить чарующей музыке двух братьев по бою. Совершенство нельзя прервать, его нельзя остановить. Когда чистая ненависть ведет песню боя в два голоса — это так же естественно, как звон водопада, как полет облаков, как незыблемость скалы. Столь же совершенно, как гармония самой природы. Что могли противопоставить первозданной красоте те, кто потерял облик людей, но был презренно отвергнут лесными хищниками. Не люди, не звери — недоразумение. Тюрьма для вечно чистых и добрых душ, что словно стаи голубей, расправив крылья, улетали теперь навстречу теплому солнцу…

***

С алого поля прозвучавшей песни теперь уходил один я. Сзади остались глаза бывших соседей, которые еще не опомнились от пережитого ужаса и стояли, сжавшись в неуклюжую толпу возле моего бывшего дома. Самая далекая от залитого кровью места и самая безопасная точка. Я не хотел оборачиваться и видеть теперь тот же страх, но уже по отношению ко мне. Ненависть никуда не ушла из глаз — еще долгие десятилетия мне предстоит сжимать эту пружину и прятать ее в глубине, прежде чем собаки перестанут убегать в страхе, а обычные люди смогут смотреть мне в глаза. Я уже сказал им спасибо. Больше сказать было нечего. Я не хотел оборачиваться, но спиной, так же, как чуть ранее чувствовал опасность и чужую злобу, тянущую ко мне щупальца чужих мечей — точно также я теперь почувствовал чужую мольбу. Просьбу о жизни. Просьбу чистую и прекрасную, которая не могла принадлежать никому из разбойников.

Я обернулся. Поискал глазами того, кто взывал ко мне и не нашел. Закрыл глаза, и пошел вслепую — ориентируясь только на этот немой кристально чистый зов. Вот он. Что-то у моих ног.

Я открыл глаза. На земле передо мной лежала Майа — та самая девушка, чей взгляд разбудил мою Ненависть. Я опустился возле нее на колени и достал нож…

Снова бесконечная дорога впереди, два собрата за плечом, но отныне я не один на этой дороге. В моих руках — маленький шевелящийся теплый сверток. Я смотрю в его глаза, а он без страха смотрит в мои. И он не видит там ненависти.

Богиня

Старая богиня шла по погруженному в густую пургу городу. Едва касаясь заметенной мостовой, она практически не оставляла следов, что, впрочем, было скорее данью привычки, чем необходимостью, так как в такую погоду ни о следах, ни о случайных свидетелях можно было не беспокоится. Люди сидели по своим домам, греясь у каминов и печек, не завидуя тем, кого нужда выгоняла в такое ненастье на улицу. Ее мерцающий плащ в снегопад был абсолютно незаметен, даже если бы она подошла к чьим-нибудь окнам вплотную, чем она довольно часто пользовалась. Она всегда приходила в города исключительно в сильную метель.

Старая богиня шла по погруженному в густую пургу городу. Едва касаясь заметенной мостовой, она практически не оставляла следов, что, впрочем, было скорее данью привычки, чем необходимостью, так как в такую погоду ни о следах, ни о случайных свидетелях можно было не беспокоится. Люди сидели по своим домам, греясь у каминов и печек, не завидуя тем, кого нужда выгоняла в такое ненастье на улицу. Ее мерцающий плащ в снегопад был абсолютно незаметен, даже если бы она подошла к чьим-нибудь окнам вплотную, чем она довольно часто пользовалась. Она всегда приходила в города исключительно в сильную метель.

Богиня считала ниже своего достоинства маскироваться под этих, теперь уже презираемых ею жителей, променявших старых и верных богов, что еще на заре цивилизации вложили столько сил и времени в эту молодую расу неразумных обезьян — поменяли на какую-то абстрактную идею о всемогущем Абсолюте. Они разрушили старые храмы-передатчики, воздвигнув на их месте острые шпили вооруженных крестами дворцов умерщвления плоти во имя якобы бессмертного духа. Эти жители перестали быть достойными ее — ранее одной из пантеона старых богов. А ныне — последней, и потому, великой богини.

Несмотря на всю свою неприязнь к новому человечеству, она так и не смогла выбросить их из своей головы даже замкнувшись в своей северной базе, проводя свои дни в тоске и ностальгии. Словно престарелая мать, которая не в силах простить жестоких и бросивших ее детей, но, одновременно и не может перестать беспокоится о них. Во время сильных бурь, приносимых на полуостров жестоким норд-остом, она приходила в один из городов побережья, скрываясь под покровом пурги и заглядывала в окна, стараясь понять, чем теперь живут эти люди.

На этот раз ее внимание привлекло окно на втором этаже, украшенное двумя цветочными горшками с белыми и красными цветами. Изящным жестом, который, к сожалению, некому было оценить, она коснулась запястья и, увеличив мощность антигравитационного поля, взлетела к ставням.

За стеклом ее не ждало ничего нового. Старуха в кресле что-то рассказывала внукам. Юноша и девушка сидели у ее заботливо укрытых пледом ног, слушая какую-то сказку. Наверняка одну из тех историй, которые придумывали они, старые боги, формируя культурный базис. Юноша внезапно обернулся и взглянул в окно, словно мог почувствовать взгляд богини. Она инстинктивно отпрянула прочь, под укрытие пурги, но вовсе не от испуга быть замеченной каким-то юнцом. На нее, словно пронзив толщу веков и физические пределы мира, взглянул Грег. Нет, конечно, этот мальчик не мог быть им. Она выплакала все глаза и сковала свое сердце льдом много веков назад, когда ей принесли известие о гибели мужа. Такой глупой и такой благородной — во имя спасения нескольких жизней тех, кто после предаст память о нем из-за новой веры. Однако, с этого юного лица на нее смотрели глаза Грега. Его губы улыбались той самой ироничной полуулыбкой, которая сводила ее с ума в свое время. Таких совпадений просто не могло быть и, хотя ее сердце и хотело верить в невозможное, но холодный разум уже отмечал различия в мелких чертах лица юноши и образа из воспоминаний, давая понять, что в этом мире нет места чуду. Это просто двойник. Очень похож, но не более.

— Кай, — окликнула юношу его сестра, — Что ты там увидел?

Юноша отвернулся от окна:

— Мне показалось, будто кто-то смотрит там, из этой метели…

Богиня не слышала этих слов. В данный момент она программировала наноботов. Как в былые годы, она действовала быстро и решительно, ни на секунду усомнившись в правильности первого пришедшего в голову решения. В кои-то веки в ее жизни появилось хоть что-то, что тронуло ее сердце, заставило кровь быстрее бежать по венам. В жизни, пусть и ненадолго, появился смысл. Пусть этот юноша не Грег, то она сделает его Грегом. Она не будет одинокой. Пусть старый закон о нераспространении технологий не позволяет создавать партнеров из аборигенов. Плевать на законы. Она последняя, и законы теперь устанавливает она.

Наконец, закончив подготовку, Богиня подлетела ближе к окну и толкнула раму. Ветер ворвался в комнату, ледяные иголки били в лицо и впивались в глаза сидящих у камина людей. Юноша вскочил было с пола и сделал шаг к окну, и в этот момент она выстрелила. При невозможности сделать внутривенную инъекцию, оптимальным путем для внедрения наноботов в кровь был выстрел в глаз. Кожа, а тем более одежда, могли задержать и уничтожить большую часть заряда, и тогда пришлось бы ждать куда дольше чем пару дней, пока концентрация ботов в мозгу достигнет необходимого уровня.

Юноша вскинул руки к лицу и вскрикнул. Герда подскочила к нему, закрыла окно, так и не заметив мерцающую фигуру в глубине метели, и отняла его руки от глаз.

— Что с тобой случилось, Кай?

— Что-то попало в глаз. Наверное, льдинка… Уже все в порядке.

Кай моргнул несколько раз, протер глаза, и вернулся вместе с Гердой обратно, на шкуру у камина, слушать продолжение истории.

С нетерпением, таким не свойственным ей даже в годы молодости, Богиня выждала необходимые три дня. За это время нанозиты должны были размножиться в крови и постепенно захватить управление центральной нервной системой. Конечно, это обычно сопровождалось депрессией, вспышками раздражительности и агрессией со стороны реципиента, но зато Богиня могла быть уверена, что в нужный момент юноша поведет себя именно так, как нужно ей.

На этот раз она въехала в город в солнечный день. Скайбайк, замаскированный под обычные сани, был хоть и не самым удобным средством передвижения, но однозначно был самым быстрым из всего, чем располагала база. Пришлось повозиться с голографической проекцией коней перед санями, но результат получился неотличим от реальной тройки белоснежных коней. Она ворвалась в город, вздымая клубы снега с мостовой, промчалась через несколько кварталов, распугивая зазевавшихся прохожих, с трудом уворачивающихся от странных саней, и въехала на нужную ей улицу. Мальчишка в это время гулял на улице с друзьями. Богиня остановила сани рядом с ним и касанием пульта на запястье активировала ботов. Кай вздрогнул, моргнул, а затем уверенно подошел к саням и сел рядом с молодой женщиной волшебной красоты в мерцающей белоснежной шубе. Богиня внимательно посмотрела в его глаза, и, не удержавшись, коснулась губами его лба. «Потерпи Грег. Скоро мы снова будем вместе», — подумала она про себя. Сани бесшумно сорвались с места и, с неожиданной для конной упряжи скоростью, рванули по направлению к набережной. Поющий в ушах воздух заглушил крик девушки со второго этажа из дома напротив: «Кай, куда ты?!»

Богиня никогда не любила зря тянуть время. Процесс трансформации физиологии мальчика она начала немедленно, сразу по прибытию на базу, расположенную в толще скал, покрытых арктическими льдами еще со времен ледникового периода. Мальчику предстояло полное изменение иммунной системы, изменение состава крови, перестройка нервной системы, построение системы регенерации — эти первоначальные шаги должны были быть крайне болезненными для пациента и подвергали его психику серьезным нагрузкам, поэтому самым благоразумным было погружение юноши на этот период в длительный транс. Для корректности протекания процессов он должен был сохранять подвижность, но не более того. Теперь же, глядя на унылого лунатика, бессмысленно перемещающегося по базе, Богиня начала испытывать сомнение — возможно, что стоило было начать с трансформации психики, отложив более сложную физиологию на потом. Ей было бы легче воспринимать эту фигуру, если бы это был скорее больной Грег, чем накачанный наркотиками неизвестный подросток.

За все неизбежные три недели ожидания Богиня практически не покидала базу, разве что изредка поднимаясь на поверхность для контроля охранных ботов, закамуфлированных под полярных волков. Эта стандартная процедура тоже была скорее данью традиции, чем необходимостью, потому как за последнее тысячелетие охранный периметр изредка нарушали только оголодавшие в конец белые медведи. Каково же было изумление Богини, когда пощипывание браслета известило ее о том, что периметр не только нарушен, но нарушен объектом, с которым боты справиться не могли. Запросив более подробные сведения с камер наблюдения, она встревожилась. Это был всадник. Само по себе появление лошади и всадника рядом с базой, в нескольких тысячах километров от ближайшей земли, среди арктических льдов было столь невозможным, что вывод из строя двух охранных ботов рядом с этим выглядел куда меньшей фантастикой. Богиня размышляла над ситуацией непозволительно долгое время. Затем, подойдя к шлюзу, активировала лифт — обе кабины все время находились на поверхности, так как это временно избавляло ее от опасения, что находящийся в трансе юноша случайно может воспользоваться лифтом. Как только двери подъемника распахнулись перед хозяйкой базы, она внезапно столкнулась взглядом с колючими и пылающими глазами девушки, спустившейся сверху. Неожиданность встречи и столь сильный коктейль ненависти, страсти и решимости, который буквально взрывной волной исходил от гостьи, ошеломил отвыкшую за века одиночества не только от чужих, но даже от своих чувств Богиню и поэтому она застыла в нерешительности. Герда… кажется, так звали сестру этого юноши, который сейчас совершенно не вовремя и не к месту шаркает за спиной, приближаясь по коридору. Или все же не сестру? В этот момент взгляд девушки переметнулся на фигуру за спиной Богини и эмоции, которые столь бурно излучала девушка резко, словно по щелчку тумблера изменились от злости и решимости на нечто совсем незнакомое или давно забытое Богиней.

— Кай… Кай, ты меня слышишь? — Пробежав мимо застывшей белой Богини, словно мимо ничего не значащей статуи, девушка подбежала к медленно бредущей фигуре:

— Кай… Что она с тобой сделала?

«Не сестра», — подумала Богиня. Она вдруг вспомнила это незнакомое чувство, волной захлестнувшее ее от пробегающей мимо девушки. Как она могла забыть это ощущение? Что она, Богиня, представляет из себя, если совершенно обычная девушка со своей любовью способна приводить ее в изумление? Действительно ли Богиню, или скорее засохшую и замаринованную в своем презрении и обиде мумию? Зачем ей было нужно это слабое подобие Грега, что смешно и по-рыбьи моргает в ответ на пощечины девушки? Испытала ли она к нему хоть малейшую тень того, что чувствовалось в этой Герде? Хоть малейшую тень того, что когда-то умела чувствовать сама? Зачем ей еще одна игрушка в музее засушенных мумий?

«Нет, дорогая… тебе стоит признаться, что и тебе пора уходить. Посмотри на эти глаза — разве ты не испытываешь гордость за этих людей? В них твоя былая страсть, в них — решительность Грега, в них все силы, что наша команда вложила в эту планету. Они достойные наследники, и наконец, стоит себе признаться, что наследство пора передавать. Старухе пора на покой…» — подумало она про себя.

Девушка еще что-то кричала и тормошила Кая, пока Богиня на своем нарукавном интерфейсе программировала наноботов. Выстрел в глаз — самый надежный. В этом случае, его кровь будет очищена от наркотиков уже минут через десять, а ей пока нужно идти готовить базу. Грег когда-то, когда обсуждались причины, почему они не могут вернуться домой, утверждал, что на оставшейся после аварии мощности они не смогут выбраться за границы этой солнечной системы, и при правильном расчете смогут разве что остаться на орбите пятой планеты этой системы. Ну что же… этого хватит. Когда эти люди смогут долететь до той красивой планеты с кольцами и найти там ее базу на орбите, правило о нераспространении технологий будет уже не актуально.

Безмолвная белая фигура тихо удалилась по коридору…

***

— Ой… что-то кольнуло в глазу…

— Милый, наверное, это растаяла та злая льдинка, что попала в тебя во время пурги.

— А где эта… Красивая и грустная госпожа, с которой я мчался по небу?

— Она растаяла, милый. Она была холодной и бездушной, и состояла, наверное, только из того льда, которым себя окружила. Пойдем. Нас ждет олень снаружи. Теперь все будет хорошо…

Как только двое всадников на северном олене отъехали на безопасное расстояние, полярная база, бывшая когда-то межзвездным исследовательским кораблем, взломав толщу льда, устремилась вверх, в бесконечно синее полярное небо.

Инверсия

Вы знаете, каково это — в один день потерять все?

Друзей, родных, которых ты не видишь годами, но все равно, как-то нутром ощущаешь их незримое присутствие рядом, соседей, которые всегда вечно раздражали своим шумом, но к которым, как неожиданно выясняется, ты каким-то непостижимым образом успел привязаться. Потерять квартиру со всем ее содержимым, которое казалось столь важным, что для возврата кредитов за все это барахло ты горбатился на работе с утра до ночи. Электрический камин, возле которого так приятно было сидеть, вытянув ноги, представляя себе, что перед тобой настоящее пламя, а вокруг не стены брежневской панельки, а напротив — прочные кирпичные стены загородного коттеджа, а бурая жижа в бокале рядом на столике — вовсе не смесь тиамина со спиртом армянского происхождения, а коллекционный Камю прошлого века.

Даже столик из Икеи, как выясняется, играл в твоей жизни довольно серьезную роль. К нему ты тоже успел привязаться — к этому окрашенному куску дерева, на котором всегда царил бардак из просмотренных DVD дисков, каких-то бумаг, газет и книг.

Да — о книгах. Потерять их, как это не ужасно звучит, оказалось сложнее всего. Сложнее, чем людей. Раньше ты проглатывал до пары книжек в неделю, пренебрегая спортивными занятиями, едой и иногда даже сном. Книги были полноценным вторым миром, где до некоторого дня Икс ты жил жизнью не менее полноценной, чем в мире реальном. Обиднее всего было осознавать, что этот мир ты потерял, так как собственной фантазии, какого бы ты высокого мнения о ней не был, отнюдь не хватает на воссоздание даже крохотной частички этой любимой виртуальной вселенной литературы.

Вообще, вовлечение в круговерть людских мыслей, мнений, идей, фантазий и чувств, которую мы постоянно воспринимаем как естественную данность, на самом деле является важнейшей частью нашей жизни. Одна из самых невыносимых мыслей, от которой ты часто просыпаешься в холодном поту посреди ночи — это то, что весь этот мир человеческих идей и эмоций продолжает существовать, но уже без тебя. Ты в нем не только не участник, но даже не зритель. Ты просто вне его, и ты совершенно один.

Да, единственное что ты еще не потерял — это свою жизнь. Это неотъемлемый атрибут возможности потерять все, потому что потеря всего вместе с жизнью — это совсем не то. Только способность мыслить позволяет тебе осознать глубину потери, превращая твое существование в маленький персональный ад.

Ад, площадью в четыреста квадратных километров, омываемый водами тихого океана. Да, ты на чертовом острове разыгрываешь из себя Робинзона Крузо, не зная радоваться или плакать от того, что ты не лежишь вместе со всеми где-то на дне в паре тысяч километров отсюда. Хотите знать рецепт обретения персонального ада? Нет ничего проще: бронируете себе билет на авиакомпанию подешевле, стараясь, чтобы большая часть маршрута проходила над морем. Для этого надо постараться — не всем же может взбрести в голову идея побывать в Австралии и потрогать за лапку коалу, дыша целебными эвкалиптовыми испарениями. Еще надо выбрать место на самом крыле, ибо если ваш самолет разлетается на части прямо в воздухе, то счастливцы, сидящие в носу и в хвосте с равной вероятностью, несмотря на то, что одни сидят в роскошных креслах бизнес класса и держат в бокалах охлажденное вино, а другие лихорадочно сжимают в ладошках пластиковые стаканчики с колой, падают в море на приличной скорости, как в горизонтальном, так и в вертикальном направлении, уравнивающими их шансы выжить на уровне очень близком к нулю.

Твое невезение состоит в том роковом стечении обстоятельств, что ты так и остаешься сидеть на крыле с куском фюзеляжа, а слева от тебя по какой-то непонятно причине продолжает со страшным ревом работать двигатель. В результате ты, как брошенный мальчишкой кругляш многократно рикошетишь от воды, отдаляясь от места аварии достаточно для того, чтобы у спасателей не было и мысли искать тебя в той стороне. Зато в твоем распоряжении плот. Да, тот самый, что надувается автоматически при аварийной посадке на воду. Потом чертов морской бриз тащит его по волнам со скоростью, которой наверняка бы позавидовали многие парусники.

В результате ты цел и невредим, без единой царапины и в практически не помятом костюме оказываешься на берегу клочка суши, который, честно говоря, только из этого одного берега и состоит. В этом ты убеждаешься довольно быстро — ибо чертов остров, как лента Мебиуса, устроен так, что куда не пойди, все время оказываешься в той же точке пляжа откуда начинал свой путь, причем даже раньше, чем устанут ноги. Кто сказал, что планета круглая, потому что путешественник всегда возвращается в точку начала маршрута? На плоской земле, как выясняется это правило работает ничуть не хуже.

Надо признать, что Робинзон из тебя никакой. Ты не умеешь строить жилье, не знаешь, как шить из шкур коз одежду, и даже охотничий лук без помощи кого-нибудь, кто знает, как его делать, ты смастерить не можешь. Хорошая новость — на твоем острове все это совершенно не нужно, ибо погода постоянно хорошая, ночи теплые, а животных крупнее мыши тут не водится. Зато водятся змеи, питающиеся мышами, которые гораздо вкуснее грызунов, и которых, как ты скоро выяснишь, можно ловить и не имея специальных навыков охотника.

Каждое открытие на твоем острове носит в себе фаталистический дуализм бытия — с одной стороны оно радует, с другой ровно на столько же разрушает надежды.

Уже на второй день ты находишь на острове постройку. Судя по надписям на остатках полуистлевших книг и на крышках брошенных ящиков — строили ее азиаты. С одной стороны, тебе теперь есть где жить, если ты вдруг привыкнешь к этому запаху гнили и плесени и предпочтешь его свежему морскому воздуху. С другой стороны, наличие нетронутой постройки времен второй мировой, когда японцы готовились встретить тут американский десант, означает, что последние лет пятьдесят на остров нога человека не ступала, а значит, согласно неумолимой математической логике, с которой тут уж точно согласится и житейская — еще лет пятьдесят сюда вряд ли кто-то приплывет.

Сами по себе ящики тоже наводят на двоякие мысли. Вроде бы, для будущего Робинзона должно быть отрадно получить несколько металлических палочек для еды и пару котелков. Однако, за неимением плантации риса на этом клочке суши, варить тебе абсолютно нечего. Основная твоя пища тут — фрукты да что-то похожее на картошку с длинными и сладкими клубнями, которые при попытке сварить их, превращаются в неаппетитную, но питательную кашицу.

Возможно кто-то, из прежней твоей жизни, когда ты еще чувствовал себя членом толпы и тщательно выискивал в себе черты индивидуальности, подобно всем остальным жителям мегаполиса — кто-то из твоих бывших знакомых вполне мог бы счесть тебя везунчиком. Первую неделю ты тоже так считаешь. Белый песок, море, экологический чистые продукты и абсолютная уверенность в том, что через пару дней тебя уж точно отсюда спасут. Однако, проходит неделя, потом вторая, а на горизонте не появляется ни одного пятнышка хотя бы отдаленно напоминающего корабль, а в воздухе вместо стрекота вертолета раздается только стрекот назойливых тропических насекомых.

Вот тут ты начинаешь понимать, что, возможно, спасение своей никчемной жизни — это не такое уж и везение. Может быть, что те, кто не успел осознать масштаб своей потери… есть шанс, что везунчики то как раз они. А для тебя, в конце концов, приготовлена та же участь сдохнуть, но только после многократно растянутой агонии. Кстати, не исключено, что очень сильно растянутой.

Везет ли узнику инквизиторов в том, что он не умер во время очередной пытки, и палач получает возможность опробовать очередной забавный инструмент на его шкуре?

Одиночество многое расставляет на свои места и также очень и очень многое проясняет. Ты понимаешь, что твои насмешки над участниками какого-нибудь шоу типа «Последний герой» с чувством собственного превосходства: «уж я-то точно был бы умнее», — имеют столь же мало общего с реальностью, сколько и твое мнение о том, что уж какие-то простые вещи ты точно сможешь смастерить своими руками.

В твоем распоряжении есть не только нож — даже молоток и гвозди, которые при эвакуации с этой военной базы бросили нерасторопные японцы, но ты расходуешь примерно половину гвоздей, прежде чем понимаешь, что лодку тебе не сделать ни при каком везении. Та ужасная конструкция, которая организовалась на берегу в результате твоих действий, больше всего напоминает изощренное орудие самоубийства, чем что-то плавучее, что сможет уплять хотя бы на сотню метров от берега. Даже использование распоротого о рифы самолетного плота для герметизации дна по сути только продлит агонию утопающего в этом корыте не более чем минут на десять.

Фортуна предоставила тебе еще одно орудие пыток — что-то вроде перьевой ручки и запас сильно пачкающихся палочек, которые при растворении в воде оказываются превосходными чернилами. Более того, у тебя есть даже бумага — некоторая часть сохранившихся книг совершенно пустые. Зачем это было нужно косоглазым солдатам понять уже невозможно, но тебе это и не нужно. Ты хватаешься за возможность писать, как утопающий за соломинку. Сейчас, наконец, ты восполнишь потерю всех книг, которые ты не прочитал — ты напишешь их сам, как ты наивно полагаешь. Однако, уже первые же исписанные десять страниц показывают разницу между тобой и писателем. Все, на что в итоге тебя хватает — так это на ведение дневника, описывающего твою жизнь на этом острове. Единственная его ценность — спустя пару месяцев возможность поржать над своими мыслями и надеждами, зафиксированными на бумаге.

Надо признать, что главный сценарист твоей жизни упорно не хочет тебя убивать. Ты полагаешь, что твое существование для него что-то вроде реалити-шоу, за которым прикольно подглядывать время от времени, и поэтому ты еще не скоро закончишь свое существование здесь. Обо всем этом ты думаешь, глядя на то, как цунами превращает в щепки твое недоделанное не плавучее убожество. Тебе не повезло — во-первых, в центре твоего острова торчит гора, во-вторых, твое жилище расположено почти на самой ее вершине, и в-третьих, во время цунами ты сидел в своей хибаре. Именно поэтому, ты снова остался жив. Даже более того — все более-менее пригодные в пищу плоды и растения, которые ты нашел на острове находятся намного выше того уровня, куда дошла волна.

Плюс — у тебя на ужин неожиданно знатная уха из выброшенной на берег рыбы и прочей живности. Тебе, наконец, пригодился котелок. Минус — пока ты ее ешь, сидя в доме, приходит второе цунами, и ты понимаешь, что, видимо, они тут явно не редкость, и, кроме того, теперь у всех, кто пытался тебя найти уж точно совсем другие проблемы, и на этом острове ты абсолютно точно застрял до конца своих дней.

Когда, наконец, в небе раздается смутно знакомый звук, ты сначала не веришь ушам, стараясь отмахнуться от него как от назойливой мухи. Потом соображаешь, что примерно так же звучал двигатель твоего самолета, когда ты прыгал на нем как лягушка по волнам. Ты выбегаешь на склон горы и широко улыбаешься. Ты не ошибся — гениальная фортуна дала бы фору всем голливудским режиссерам по умению сочетать трагичное и комедийное. Да, к твоему острову действительно летит самолет. Это плюс. Но самолет военный, за ним тянется жирный хвост дыма, и он начинает разваливаться на куски прямо у тебя на глазах. Это минус. К тому же падает он явно мимо острова. Спустя некоторое время ты замечаешь, что от массы обломков, чудным фейерверком рассыпающихся по голубому небу, отделяется жирная точка со странной баллистической траекторией, над которой начинает распускаться белый купол парашюта.

Ты усаживаешься на крыльцо дома и начинаешь смотреть: чем же закончится это шоу. Фортуна уже давно нашла в твоем лице весьма благодарного зрителя, способного сполна оценить ее шутки и режиссерские находки.

Купол верно сносит к пляжу, и ты, не торопясь, начинаешь спускаться с горы. Как ни странно, в тебе нет ни капли волнения — что бы не принес с собой этот парашютист, оно вряд ли будет способствовать улучшению твоей жизни. Как говорил известный китайский философ, чье имя похоронено в твоей памяти вместе с другим ворохом ненужной теперь информации — если впереди не уготовано тебе счастье, есть ли смысл торопиться.

На берегу ты находишь радостного пилота. Он явно доволен тем, что жив. Его идиотская улыбка напоминает тебе твою собственную, когда ты только ступил на этот берег.

Хеллоу — говорит он, не снимая этой идиотской улыбки с губ. Ты медленно начинаешь вспоминать английские слова, начиная уже сожалеть о том, что побрился сегодня утром, и ради этого радостного идиота даже отдел тщательно хранимые брюки. Теперь у него небось есть ложная надежда, что на острове есть цивилизация. Небось, если к нему вышел бы голый бородатый Робинзон, он глядел бы на окружающий пейзаж совсем с другим выражением лица.

Примерно через час вы находите общий язык — ты, наконец, вспомнил те знания, которые забивались тебе в голову на уроках английского в школе, вузе и курсах. Пилот изрядно поражен тем, что ты совершенно не в курсе того, что произошло. Оказывается, получив билет на маленькое реалити-шоу «поиграй в Робинзона» ты пропустил шоу под названием «конец света». За то время, что ты провел на этом острове, (кстати, неплохо было когда-то завести календарь и теперь представлять сколько именно времени ты тут провел) мировые державы успели не только поссорится, но и закидать друг друга мегатоннами радиоактивных элементов таблицы Менделеева, а также применить еще пару видов оружия, о котором ранее можно было только догадываться. В результате, большая часть Евразии и североамериканского континента состоит теперь из глянцевых стеклянных радиоактивных пустынь и, немного подпорченных бактериологическим и химическим оружием, горных хребтов, а Африка и Южная Америка, в силу разных, с трудом объяснимых причин, вообще погрузились на морское дно. Прилетевший ко мне пилот пытался спастись с гибнущей Австралии. Большую часть объяснений летчика ты не понимаешь, но пока не пытаешься выяснить детали, так как наивно полагаешь, что у вас теперь еще будет много времени, чтобы ты мог в деталях расспросить своего нового сокамерника и понять, что же именно произошло. Главное, что ты теперь уяснил — человечества, с большой вероятностью, больше не существует. Об остальном можно спросить завтра.

Счастливый пилот спустя несколько часов теряет сознание, а еще спустя часа два у него открывается кровотечение из всех отверстий в его глубоко зараженном радиацией теле.

До утра он не доживает, хотя сохраняет странную счастливую улыбку на своем лице.

Ты отвозишь его на берег, положив на несколько срубленных палок, стараясь не касаться его тела, и скидываешь в море. Туда же выкидываешь весь оставшийся от пилота скарб и возвращаешься на крыльцо дома.

С того момента, как ты увидел самолет в небе прошло немногим более восьми часов, но у тебя ощущение, что все события уложились бы в один хлопок в ладоши, Хлопок, который резко вывернул на изнанку весь мир. Не ты изолировал себя от человечества, а человечество изолировало себя от тебя. Не ты потерял мир, а мир сам потерял себя, а ты единственный кто что-то нашел на пепелище.

Вы знаете, как трудно в один момент времени приобрести все?

Осознать, что отныне — человечество — это ты.

Все идеи человеческой цивилизации, все чувства, которые испытывало человечество, весь тот информационный и эмоциональный шум в котором ты жил с детства, отныне сконцентрирован только на данном клочке суши, а точнее в пределах твоего черепа.

Этот мир идей и памяти о человечестве, похоже, теперь будет существовать ровно столько, сколько будешь жить ты.

Ты медленно поднимаешься с крыльца и заходишь в дом. Берешь ручку и чернила, окидываешь взглядом стопку бумаги. Хватит ли? Теперь ты знаешь, что писать. Теперь ты знаешь, как писать. Потому что все последние слова человечества — в твоем мозгу, в твоей душе, в твоем сердце. Где-то там. Вместе с надеждой, что когда-то, возможно, появится другое сердце и другой разум, который сможет прочесть то, что ты можешь ему сказать.

Море в моей голове

Мне опять снилось море. Оно постепенно проникает в мои сны за пару месяцев до начала отпуска. Все чаще и чаще я, просыпаясь, чувствую ускользающее ощущение мелких брызг на лице, шелеста песка под пальцами босых ног и неповторимого запаха морской воды. После ежегодного отпуска это ощущение уходит, хотя еще ни разу во время этой, полагающейся мне недели, я не был у воды, а море наблюдал только на экране. Где-то, в глубине души я все-равно ощущал, что мы — я и море — одно целое, пропитали друг друга насквозь и никогда не можем быть разлучены надолго…

Я проснулся и вдохнул полной грудью последние фантомные остатки морского бриза. Замер, прислушиваясь к ощущениям, хотя внутренний таймер уже привычно начал отсчитывать секунды.

Десять минут на водные процедуры, четыре минуты чтобы одеться, две минуты на скоростной лифт и двери передо мной распахиваются на центральную аллею корабля. Мои ежедневные первые триста метров до рубки. Моя зеленая миля.

Не то, чтобы меня действительно подгоняло время. Просто, если что-то повторять каждый день в течение нескольких десятков лет, то действия становятся машинальными и скупо-отточенными, а внутренний хронограф сам по себе фиксирует отклонение от стандартного времени на еду, сон, душ и даже на ежедневное чтение.

— Доброе утро, Капитан.

Улыбаюсь и киваю фрау Валлентайн, которая чаще всего встречает меня первой во время своего утреннего променада. Отвечать не следует. В ближайшие пять минут я услышу еще как минимум сотню раз «Доброе Утро, Капитан» и все равно не в силах буду всем ответить. Только величественно кивать. Я — воплощение верховной власти на корабле, символ порядка и постоянства, я — сама идея корабля, сконцентрированная в одном человеке.

Медленно иду к лифту в рубку. Путь занимает ровно пять минут двадцать секунд. В это время тут особенно людно — и это потому, что иногда этим людям надо увидеть меня воочию. Они не осознают зачем именно — это нечто подсознательное. Как мусульманин должен был с какой-то периодичностью сходить в Мекку, так и обитатели корабля должны раз в какой-то, понятный только им, период времени увидеть своего капитана.

Я еще и символ Земли, которую большая часть из них уже почти не помнит, а дети, родившиеся на корабле, вообще никогда не видели, кроме как на картинках.

Моя первая часть ежедневного обхода заканчивается в одиночестве в командирской рубке. Здесь никто никогда не был, кроме меня, и никто не будет, кроме последующих капитанов, назначенных после моей смерти.

Включаю общую связь, и мое изображение в данный момент появляется на десятках тысяч экранов по всему кораблю. Ровно 9.00 по Гринвичу.

— Добрый день, дамы и господа. Ваш Капитан приветствует вас. Полет продолжается по плану. Рад сообщить, что последствия столкновения с метеоритным роем практически устранены, ударными усилиями ремонтных бригад. Функционирование корабля восстановлено на 99.9%. Выражаю им благодарность. Благодарю за внимание.

Вот эту, ежедневную речь тоже все ждут. Теперь на корабле начинается обычный рабочий день. У всех, кроме меня. Сегодня последний день перед отпуском — это раз. А два…. Я мог бы сколь угодно долго откладывать этот гадкий момент, но к нему все равно сегодня придется вернуться. Сегодня должна состоятся казнь.

На корабле мало жестких законов, но один из них гласит, что тот, чью жизнь приходится поддерживать искусственно — не имеет право тратить драгоценные жизненные ресурсы других членов корабля. Он не отрабатывает даже того воздуха, что ему закачивают в легкие, поэтому, все неизлечимо-больные и старики, прикованные к кровати, усыпляются и отправляются в шлюз, за которым их ждет открытый космос.

Теоретически, шлюз, как решение проблем, мог применяться в других случаях, например, как наказание за убийство и грабеж, что еще ни разу за историю корабля не случалось.

Сегодня настала очередь отца Салли. Вчера внезапно у него случился инсульт, и уже вечером врачи констатировали полный паралич, без прогнозов к выздоровлению в ближайшие годы. Здесь, на корабле, ему уже ничем не могли помочь, и, хотя он и был в сознании, закон был неумолим. Сегодня его ждал шлюз.

Еще вчера вечером, когда Салли примчалась ко мне в слезах, я не смог ей дать того ответа, который она так ждала. Я не могу нарушить закон, ибо здесь закон — это основа жизни корабля. Только я понимал это, и не мог объяснить никому, находящемуся внутри. Да, я заслужил вчера презрение и ненависть любимой женщины, но если бы Салли знала все то, что знаю я… она бы выбрала то же решение, но ненавидела бы меня еще больше.

Обхожу этаж за этажом. Пятьдесят тысяч человек. Мини-город, в пределах корабля, функционирующий как единый организм. Каждый работает на совесть во имя великой цели, которая нас ждет в конце полета. Каждый, кто находится внутри, когда-то выбрал участие в экспедиции добровольно. По крайней мере, каждый в это верит, как верит в величие конечной цели. Интересно, как они ее себе представляют? Много раз задумывался об этом.

Браслет коммуникатор бьет легким уколом тока, а перед глазами уже разворачивается мини терминал. Это значит, что впервые за последние десять лет произошло ЧП.

На видеопотоке с камер наблюдения я вижу кричащую Салли, и нескольких мужчин, тащащих ее за руки. Вслед за ней, из закрытого сектора корабля выкатывают койку с ее отцом…

Я рву с места в сторону транспортера, включая ускоритель реакций, ибо понимаю куда ее волокут.

Салли, глупышка, что же ты наделала.

Решила спрятать отца в закрытом секторе, чтобы я не казнил его, прекрасно зная, что в ответ, я буду вынужден наказать ее. Возможно, она надеялась отдать свои жизненные ресурсы отцу, что еще ни разу не происходило в истории корабля, но теоретически было возможным. Но их кто-то заметил и, вместо того, чтобы сообщить мне, созвал народ.

Хлеба, крови и зрелищ, или как там это было у древних? Ничего не меняется со временем. Впервые за многие годы толпа поймала вора, ибо укрывательство того, кто подлежал казни, приравнивалось к грабежу жизненных ресурсов других. До шлюзов, вероятно, им показалось далеко тащить жертву, и разъяренная толпа потащила Салли к печам. Что шлюз, что печи — в их понимании разницы нет.

Я знаю этих людей лучше, чем они себя. Ибо я знаю кем они были, а они этого уже практически не помнят. Правда, от Салли я не ожидал такого. Предсказать же поведение десятка разгневанных мужчин, во главе с Франком, который никогда человеколюбием не отличался, я мог легко. И то, что явление Капитана, вооруженного лишь словом, на них не подействует сразу, мне тоже было очевидно. Поэтому, через пару минут, когда я влетел в коридор, по которому тащили Салли с ее отцом, я ничего не говорил. В режиме «в разнос», или, как он официально именовался «подавление бунта» мои реакции, сила и скорость превышали человеческие как минимум раз в десять. Раскидать десяток мужчин по стенкам, стараясь ограничиваться только легкими травмами заняло секунд пять. Еще десять секунд на возвращение в нормальный режим восприятия, и уже только после этого спокойным и ледяным голосом прочитать всем участникам самосуда состав их преступления и назначенное наказание. Только так. Когда они, как побитые собаки смотрят исподлобья, со страхом, ненавистью и уважением.

Салли и ее отца ждет шлюз. В виду изменения состава преступления — теперь уже завтра днем, одновременно с моим отлетом. Только шлюз — это закон. От аналогичного наказания этих мужчин спасло только то, что я вмешался. Теперь им грозит ограничение ресурсов на месяц и фиксированная увеличенная норма работ.

До завтра я должен придумать как спасти Салли.

***

Каждый год Капитан улетает на одну неделю. Это время требуется на внимательный осмотр корабля снаружи, из единственного активного шаттла. Люди в это верят — и это самое правдоподобное, что можно было придумать в таком случае. Ибо каждый Капитан должен иметь шанс … в моем случае шанс на море.

Салли и ее отца, предварительно усыпленных, оставили в шлюзе, и я сам, на глазах у тысяч обитателей корабля нажал кнопку, открывающую дверь в космос. Затем, я, традиционно попрощавшись, церемонно прошел в отсек к моему шаттлу и стартовал на облет корабля.

Как только створки шлюза закрылись, окружающая меня космическая пустота и звезды потухли, экраны разъехались в стороны и мой шаттл по рельсам, набирая сверхзвуковую скорость помчался к поверхности.

На этот раз я добрался до побережья.

Босыми ногами я стоял на песке, и вдыхал в себя море. У меня было еще минут десять до того, как нужно было мчаться на доклад в Центральное Бюро Исправления. Я понимал, что вижу море в последний раз…

***

Доклад Надзирателя колонии №43571.

«Мною отмечены случаи, когда новое поколение обитателей колонии проявило нестандартные и неожиданные признаки высокого уровня гуманности. В частности, заключенная EX481—2044/2 Салли Николсон проявила акт самопожертвования во имя человека, не способного на адекватную отдачу в виде благ, жизненных ресурсов или потомства. Согласно акту об исправлении, считаю возможным рекомендовать прервать заключенной ее пребывание в колонии и рассмотреть ее включение в ряды Гуманного общества с правами гражданина.»

Потянулись долгие минуты ожидания.

Салли до сих пор находилась в состоянии сна — пока комиссия не решит ее судьбу: возвращение в новую колонию или разрешение жить на Земле. Ее отца, как и других, отправленных ранее в шлюз больных, уже доставили в больницу. Акт о гуманности признает права тяжелобольных, не взирая на их общественный статус.

Все заключенные колонии в свое время были исключены из общества, так как были признаны не соответствующими низшему приемлемому уровню гуманности, иначе еще именуемому уровнем GM. Легкая коррекция памяти, и вот уже подземная тюрьма колония представляется им космическим кораблем, на котором они, пионеры космоса летят к великой цели. На всем корабле только один надзиратель. Капитан. Когда люди не ощущают себя заключенными, они не помышляют о побеге.

Теория гуманности с высокой долей вероятности определяла, что дети, рожденные от пар с низким уровнем GM, также не могут обладать приемлемым для общества GM. Оценка нового поколения с точки зрения соответствия низшему уровню индекса лежала на капитане.

«Ответ комиссии надзирателю.

Ваше ходатайство относительно гражданки Салли Николсон удовлетворено. После дополнительной оценки комиссией она признана достойной звания полноправного гражданина Земли. Благодарим вас за внимательность.

К сожалению, рассмотрев все ваши действия за последний отчетный период, комиссия пересмотрела ваш собственный уровень GM. На данный момент он ниже минимального критерия. Учитывая ваш особый статус, комиссия сочла возможным не менять ваше положение на статус заключенного, а сохранить ваш статус Надзирателя, с аннуляцией права на ежегодный отпуск на поверхности Земли.

Комиссия оставляет за собой право ежегодной оценки корректности вашей работы, с правом изменения статуса, в случае замеченного ненадлежащего исполнения своих обязанностей.»

Это был наилучший результат, на который я мог надеяться. Салли останется на Земле. Она может жить где угодно, включая тот самый берег моря, где я только что был. Конечно, узнав об истинном положении дел, она, рожденная на корабле, возненавидит меня еще больше, но это приемлемая цена за ее счастье.

А море… море навсегда останется со мной, в моей голове.

Для двадцати тысяч неисправимых сволочей внизу, я и есть Земля, я и есть море.

Гниль

Я ненавижу диспетчера командного пункта. Из всех возможных моментов для объявления неприятных приказов он всегда выбирает именно тот, когда новость может испортить настроение наиболее эффектно и на наиболее долгий срок.

Вот и сейчас он поймал меня в дверях бара, когда я, держа новую подружку под руку, направлялся к себе в квартиру. Он сказал всего шесть слов, передавая пакет:

— Завтра, в полдень, десантирование на «Гниль»

Шесть слов — и все. Вечер испорчен. Настроение упало ниже нуля — настолько, что по дороге я даже сумел разругаться с девушкой и в итоге доехал до дома уже один. Пакет я вскрыл только после того, как смешал себе гигантскую порцию коктейля. Теперь можно было надраться. Имею право. В баре меня сдерживала мысль о том, как бы не оплошать ночью перед девушкой, а вот теперь не мешает ничего. Наоборот, перед копанием в дерьме лучше всего надраться в доску. Все равно завтра боевая инъекция выбьет из организма и похмелье и даже остатки алкоголя.

Подумать только — десант на «Гниль». Мерзость-то какая.

Вскрыв пакет, я разложил пластиковые карточки по полу и начал читать бриф:

«В связи с регулярными проверками слаборазвитых планет, согласно 2118-ой конвекции галактического союза о социальной защите неполноценных рас, на планету „Гниль“ 3/202/0 был отправлен автоматический разведывательный бот-зонд. Через цикл, после входа в низкие слои атмосферы связь с зондом была потеряна. Получен сигнал об аварийном состоянии системы ориентации, после чего бот-зонд перестал подавать признаки какой-либо активности. В связи с законом 119.517 об ограничении взаимодействий с неполноценными расами, недопустимо попадание остатков зонда в руки обитателей планеты. Задача: в кратчайший срок (срок старта десантного корабля — полдень 218-ого дня) произвести десантирование на планету „Гниль“ 3/202/0. Десантирование провести не ближе, чем одна тысячная диаметра планеты от рассчитанной точки катастрофы. Провести поиски останков бот-зонда. По возможности, эвакуировать блок записи информации бот-зонда при помощи энергетической капсулы. Уничтожить все остатки зонда до молекулярного уровня. Срок выполнения задания — один цикл обращения планеты. Эвакуация с планеты на базовый корабль посредством собственных ресурсов. Оборудование — энергетическая капсула мгновенной передачи информации, личный бронескафандр, оружие механического повреждения. Запрещены любые энергетические виды вооружения.»

Хуже не придумаешь. Копаться в дерьме в поисках сдохшей железяки. Плюс запрет на нормальные пушки. Как же… Слабые расы. Не дошедшие своим полу-разумом до того, что мир не трехмерен, как кажется их ограниченным органам чувств, и потому не нашедшим уравнение единого поля, на основе которого построена вся современная галактическая цивилизация. Ядреный таракан — из-за этого я должен лезть к дикарям с самострелом или ископаемым огнеметом. Чтобы они, не приведи господь, не увидели деструктор в действии, иначе аборигены почувствуют собственную ущербность по сравнению с неизвестными им цивилизациями. А зонд до молекулярного уровня я кувалдой должен разрушать? Тьфу… Где же вторая бутылка?

***

Войдя в плотные слои атмосферы на предельной скорости, позволяющей не оставлять ионизированного следа в атмосфере, я связался с энергетической капсулой. Отклик последовал почти мгновенно — капсула ждала моего сигнала с точными координатами для приземления. Эта техника подводила редко, но проверять все равно было необходимо. Было бы в высшей степени несправедливо копаться в навозе пол цикла, чтобы потом обнаружить, что капсула не сможет прибыть, и все задание было бессмысленно.

Усилив антигравитационное поле уже перед самой поверхностью, я довольно сносно приземлился, войдя по щиколотку в Гниль. Планета называлась так недаром. С содроганием я огляделся. Гигантские водянистые черви с боковыми отростками торчали из-под поверхности столь часто, что пройти, не касаясь этой мерзости, местами было невозможно. Идти, большей частью, приходилось по не менее склизкой и водянистой мелкой живности, ковром покрывавшей все обозримое пространство. В довесок ко всей этой мерзости — сама поверхность планеты. Вся Гниль, как это ни тавтологически звучит, была покрыта гнилью. Самой настоящей грязью, состоящей из тех самых гниющих водянистых червей и окружающей склизкой живности. Биологический фон зашкаливал. Бактерий в сотни раз больше нормы. Такое даже самой паршивой помойке в мегаполисе не могло присниться и в страшном сне. Благо, активная защита бронескафандра позволяет не касаться поверхности, а идти по подложенному под ноги защитному полю, не проваливаясь в гниль по колено на каждом шагу.

Сориентировавшись по координатной сетке, я легкой трусцой побежал к месту катастрофы зонда, стараясь как можно меньше задевать влажные и столь хрупкие побеги червяков. Изобилие нездорового зеленого оттенка застарелой плесени слегка действовало на нервы, но я старался не вникать в окружающую обстановку сильнее, чем того требовало приближение к цели. Вон она, моя цель, если судить по навигатору, какая-то сороковая часть цикла отделяет ее от меня, и, соответственно, от расставания с этой мерзкой планетой.

Неприятности я заметил не сразу. Во-первых, по досадной оплошности проигнорировал первые резанувшие глаза вспышки. То, что это работает тривиальный отражательный детектор, я понял только тогда, когда явно засветился на нем в полный рост. Не знаю, на кого его ставили, и надеюсь, что не на меня. Активировав защиту против радиоволн, я сменил курс, делая широкую дугу на всякий случай. Во-вторых, я совершенно не ожидал атаки с неба, и поэтому не уделял наблюдению за верхней полусферой слишком много внимания. Крупных летающих хищников, способных повредить мне, будь я даже без скафандра, здесь не было, поэтому воздушную цель, превышавшую меня размером в десятки раз и во много раз в скорости я заметил не сразу. С ревом надо мной пролетело примитивное летающее устройство аборигенов, работающее от тривиального горения очередных продуктов гниения. То, что я читал о чем-то похожем в справке о планете, вспомнилось не сразу. Зато образ аборигена всплыл в мозгу тотчас же — смешные переваливающиеся крестики из слизи с забавным утолщением посередине и небольшим круглым отростком в верхней части. Чтобы не привлекать дополнительного внимания мне пришлось потратить еще некоторое время на создание оптической иллюзии. В результате, теперь для любого внешнего наблюдателя я выглядел как настоящий абориген. Зачем сеять панику среди зверушек? Пусть со своих летательных аппаратов наблюдают простого жителя этой гнилостной среды.

Однако, беспокойство мое нарастало. Что-то было не так в окружающем пространстве, в кружеве радиоволн, почему-то слишком тесно оплетавшем этот район. Причины беспокойства были мне непонятны, но интуиции своей я доверял полностью, а посему перешел на шаг и усилил контроль над окружающей живностью. Возможно только поэтому я заметил аборигена, спрятавшегося у основания одного из высоких буро-зеленых червей. Анализатор сработал быстрее памяти. Аборигенка. Около двух с половиной тысяч циклов этой планеты. В отношении средней продолжительности жизни среди этой расы — совсем юная. Детеныш. Она давно заметила меня, но находится в глубоком шоке и на контакт самостоятельно не пойдет. Ну и, слава богу. Я собирался было продолжить путь, как неприятная мысль кольнула внутри: «А чего, черт возьми, она боится? Я выгляжу как обыкновенный абориген. К тому же, ее шок начался задолго до моего появления рядом. Она чувствует опасность, которую я лично не ощущаю. Какую? Надо бы разобраться перед тем, как продолжать путь дальше»

Я помедлил еще немного, взвесив все за и против, и начал постепенно приближаться к детенышу. Молодая самка. Еще не может давать потомства. В переводе на мои года — она была бы ровесницей моей дочери. Неприятное чувство засосало внутри. Как я могу сравнивать эту зверушку со своим ребенком? Я обругал себя, но не помогло. Неприятное чувство похожести ситуации не ушло, а только усилилось. Тогда дочь тоже сидела на полу и кричала об опасности, а я не понимал ее страха… пока не стало слишком поздно.

Детеныш испуганно взглянул на меня.

Включив ретранслятор, я мысленно взмолился всем техническим богам, чтобы в его памяти оказался язык этой слабой расы. Техника опять не подвела, судя по тому, что после моих успокоительных слов, детеныш снизил уровень шоковых гормонов и с надеждой взглянул на меня. Да, черт побери, я прочитал в этих глазенках надежду.

Затем детеныш что-то залопотал, сбиваясь, и то и дело, выделяя обильную слизь и влагу. Это было проявлением сильных эмоций, насколько я помню справочник. Из ее слов я понял весьма примерно, что ее тут или бросили, или забыли. Очень опасное место, тут скоро будет испытание чего-то непереводимого с местного тарабарского, однако в итоге тут не останется ничего живого. Она не знает куда бежать, и боится, что уже все равно не успеет. Еще она спрашивает, не знаю ли я дорогу. Информации немного, но суть я уловил. Опасность мне не привиделась — что-то действительно должно произойти. Именно в этот момент я уловил еще одну еще заметную воздушную цель — она мчалась на огромной скорости, по баллистической траектории, напоминая сошедший с орбиты неисправный спутник. Причем, мчалась, зараза, практически прямо на нас.

Электроника обработала цель за сотую секунды и предоставила подробный анализ: наличие высокорадиоактивных компонентов общей массой, превышающей критическую. Значит, местные зверушки освоили энергию распада атомов и, как и полагается безмозглым существам, проводят испытание прямо на поверхности планеты. Сам по себе, взрыв при распаде ядер, не был способен повредить мне, если бы я был надежно укрыт полем, но детеныш, особенно с таким обилием нестабильной слизи в организме был явно обречен. Ситуация опять, до боли, напомнила мне ту, которую я старался забыть бессонными кошмарными ночами и поэтому я сделал то, что никак не мог ожидать от себя еще пол цикла назад — расширил поле и окружил им не только себя, но и местную самочку, а также часть водянистого червяка, у основания которого мы сидели. Полумрак базис-поля отрезал все опасные части спектра вспышки от взрыва и пропустил мимо себя взрывную волну. Опасность миновала, и я был благодарен детенышу за ее предупреждение. Застань меня этот взрыв врасплох, я бы мог быть серьезно травмирован. Собравшись было уже отключить поле, я внезапно осознал, что тем самым убью эту молодую самочку, что смотрит на меня сейчас своими темненькими глазами с такой надеждой и восхищением. Оставшаяся радиация будет смертельна для нее еще очень продолжительное время. Достаточно продолжительное, чтобы у меня истекли все сроки возвращения домой. Задание было выполнено ровно наполовину — после такого взрыва от зонда явно не осталось серьезных фрагментов, но как я мог вернуться обратно, оставив умирать свою спасительницу здесь?

Даже вакуума космоса она не сможет выдержать достаточное для путешествия время. Какие же нежные эти создания.

Я еще раз посмотрел в ее глаза. Вспомнил глаза дочери. И решился.

Расстегнул пояс с генератором поля и одел его поперек ее смешного туловища, из которого крестиком торчали отростки четырех конечностей. Я не принял во внимание, что вместе с тем моя маскировка испарилась и сейчас детеныш видит мой настоящий облик. Однако, я не видел в ее глазах тени страха. Она придвинулась поближе и погладила меня лапкой. Внутри у меня что-то защипало: «Вот — когда выйдешь к своим, нажми здесь и здесь. И поле отключится. Ты будешь в безопасности до этого момента. Иди».

Я надеялся, что транслятор переведет это адекватно. Детеныш кивнул одним из своих отростков. Вероятно, поняла. Я набрал код капсулы. К черту правила. Нарушение серьезнее, чем отдать в руки аборигену генератор поля, трудно было придумать. Карьера десантника на этом возможно была завершена, и хорошо еще если верховный арбитраж не признает тут общегражданскую вину… Но, черт побери, я был счастлив.

Во имя здоровья нации

У Джона Смита в последнее время регулярно возникали мысли о запретном. Как и большинство офисных клерков, он периодически маялся от ощущения собственной никчемности, и, как следствие, в нем достаточно часто просыпался бунтарский дух. Не до той степени бунтарский, чтобы возглавить какое-нибудь гипотетическое революционное движение, но достаточный для того, чтобы его начинали возмущать многочисленные объявления и агитационные листовки о «Здоровье нации».

«Какого черта они будут запрещать мне, что мне можно делать и что нельзя со своим же собственным телом?» — думал он иногда, в приступе очередного возмущения. А еще эти ежеквартальные проверки здоровья, с обязательными к исполнению «советами» медицинских программ, выполнение которых контролировала и работа, и «общественность», в виде соседей. Нет, конечно, ему как-то повезло, когда на одной из проверок нашли забарахливший сердечный клапан и по страховке заменили сердце на новое, выращенное на основе его же генов, но именно для этого его работодатель и делает ежемесячные отчисления в фонд здоровья, чтобы ему проводили такие операции по первому требованию. При чем тут запреты?

И все чаще и чаще его мысли обращались к запрещенным законом препаратам — не из желания попробовать и даже не из пустого любопытства «как же именно они действуют», а исключительно по той причине, что именно это носило гриф «запрещено» и иногда даже «незаконно».

Конечно, Джон Смит был осторожным человеком. Он понимал, что бегать по городу в поисках таинственных дилеров запрещенных веществ — поведение крайне неразумное и очень опасное. Во-первых, шансы наткнуться в этом случае на переодетого агента департамента Службы Охраны Здоровья в компании с полицейским были куда выше, чем найти настоящего дилера, а во-вторых, настоящие дилеры, как известно, составляли костяк преступности города и случайных покупателей рассматривали, в первую очередь, в качестве беззащитных кошельков на ножках, готовых расстаться с определенной суммой денег за которую вовсе не обязательно еще что-то отдавать. Все равно беззащитное офисное существо никуда жаловаться не побежит. Хотя, история знала пару курьезных случаев заявлений в полицию о неподобающем поведении дилера, что всегда заканчивалось тюремным сроком для самого автора заявления.

Поэтому, Джон Смит продолжал вести обычную благопристойную жизнь обычного обывателя, ничем, кроме особо острого смеха над анекдотами про «нариков» не выдавая свои, периодически возникающие, желания и мысли.

Однажды, чудесным летним вечером, во время посещения вечернего клуба (бывшие ночные клубы были вынуждены быстро перепрофилироваться, как только вышла новая санитарная норма о запрете развлечений, нарушающих продолжительность сна гражданина), Джон столкнулся с неудержимой просьбой организма, которую не смог осуществить по причине длинной очереди в туалет. В ином состоянии он, вероятнее всего, встал бы в конец очереди и, ерзая от нестерпимого желания, благопристойно ждал бы, но в этот раз он был взбешен отказом бармена в пятом стакане газировки, так как он, видите ли, уже выбрал дневную норму потребления фосфатов, входящих в состав Хелфи-колы. Поэтому, не став дожидаться очереди, Джон прошмыгнул к черному входу, ведущему в какой-то темный проулок, и, спрятавшись за мусорным бачком (очищено и продезинфицировано фирмой «Клеверс и сыновья») он расстегнул штаны.

— Что, парень, приперло? — хмыкнул кто-то за спиной.

От неожиданности Джон чуть было не подпрыгнул, и уже хотел было обернуться, но понял, что уже не может остановить процесс, и поворот к неизвестному собеседнику может поставить его в несколько неловкое положение. Он, как мог, изогнул шею, чтобы увидеть, кто же застал его врасплох, но неизвестный решил не мучить Джона и подошел к нему ближе, пристроившись рядом и тоже расстегнув штаны.

Это был здоровенный негр, столь брутальной внешности, что, увидев его на улице, Джон на всякий случай перешел бы на другую сторону, чтобы не дай бог не обратить на себя его внимание.

Заметив взгляд Джона, негр подмигнул ему.

— Я вот тоже думаю, что на фиг эти анализы — фигализы, — сказал громила, — если принял, то отливай по-тихому.

Джон не понял ни слова из этой странной фразы, и, на всякий случай попытался промолчать, чтобы, по возможности, ничем не обидеть этого явно опасного парня.

— Чего-то друган, ты совсем прозрачный, как стеклышко. Добавить-то не хочешь?

— Чего? — не понял Джон.

— Я говорю, Веселого Джона отведать не хочешь?

Тут Джон, наконец, понял, что ему предлагают. Под «Веселым Джоном» или «Джоном-Ячменное-Зерно», судя по некоторым откликам в блогах, понималось одно из запрещенных, алкогольсодержащих веществ, причем, судя по опять-таки полупрозрачным намекам, весьма и весьма сильное.

«Да это же самый настоящий Дилер», — подумал Джон, — «Причем, он явно принял меня за регулярного покупателя. Это же мой шанс».

— А что, не отказался бы, — немного дрожащим от возбуждения голосом вымолвил Джон.

Негр заговорщицки подмигнул ему, мотнув головой куда-то вглубь переулка, одновременно прищелкнув языком, и направился в темноту, сунув руки в карманы необъятных штанов. Джон, дрожа от страха и нетерпения, отправился за ним.

Через метров двадцать, Джон вдруг осознал, что идет по переулку в одиночестве. Остановившись, он начал озираться по сторонам, но тут сзади услышал знакомый щелчок языком. В проеме темной, едва заметной в темноте двери, проявилась фигура негра.

— Две сотни.

Джон от неожиданности не сразу понял, о чем речь, потом завозился, вытянув из кармана пачку купюр, затем спохватился, подумав, что нельзя показывать Дилеру все деньги, ибо это может закончиться плачевно, и поспешно отвернулся. Негр наблюдал за всей суетой с флегматичной ухмылкой. С трудом отсчитав в темноте две сотни долларов, Джон повернулся и протянул их Дилеру. Тот, не глядя, сунул их в карман и выудил из другого кармана банку, в которой обычно на улицах продавали Хелфи-колу.

— Держи, братан. С ней ни один легавый не запалит. Только потреблять не ближе двух кварталов отсюда.

Джон быстро сунул банку в карман, искренне надеясь, что его не надули и в банке действительно запрещенное питье, а не простая кола, и поспешно пошел прочь по переулку.

В течение всей дороги домой Джон дрожал от каждого взгляда полицейского или санитарного контроля на станциях метро и пытался обойти стороной патрули с собаками, неспешно прогуливающиеся по перронам. Лишь спрятавшись за входной дверью своей квартиры, он с облегчением вздохнул «пронесло» и, дрожа от нетерпения, понесся на кухню за большим стаканом.

Жидкость оказалась прозрачной, благородно-коричневой, как разбавленная кола, и довольно резко-пахнущей. От непривычки, вдохнув лишь один запах запретного пойла, Джон закашлялся. «Как же это пьют — медленно, или залпом?», — думал он, ходя вокруг стола со стаканом. Потом, решившись, он взял чуть жидкости на язык. Виски обожгло язык, как будто он прислонил его к раскаленной сковороде. От неожиданности он проглотил жидкость и с волнением прислушался к ощущению того, как жидкий огонь спускается по пищеводу. Однако, спустя пять минут, ничего особенного с ним не произошло, и Джон решил выпить остальное. Пить это глоточками, очевидно, было равносильно попытке медленно сжечь язык, так что он схватил стакан и залпом, зажмурившись, большими глотками, стараясь побороть выступившие на глазах слезы, выпил все до дна. Затем, с трудом вдохнув воздух, подбежал к холодильнику, налил полный стакан шипучей колы и запил огненную жидкость. Только после этого он смог сесть и прислушаться к ощущениям внутри живота.

Джон дрожал от волнения: наконец-то, он сделал это. Как настоящий мужчина — решил выпить запретное, и выпил. Постепенно странное тепло распространилось по телу, наполнив его вальяжной томностью и ленью. «Началось», — подумал Джон. Повернув голову к зеркалу, чтобы посмотреть, не проявилось ли действие наркотика на лице, он, с удивлением, отметил, что изображение окружающего мира не успевает за поворотом головы. Отражение в зеркале несколько поколебалось вправо-влево, прежде чем прийти к более-менее устойчивому равновесию. «Совсем накрыло», — с трудом подумал Джон, — «как бы теперь не начать совершать необдуманные поступки, если сознание совсем отключится», — он как-то читал, что действие наркотиков иногда приводит и к такому.

Решив, что лучше всего сейчас лечь спать, чтобы не совершить ничего ужасного, Джон с трудом поплелся к кровати. В конце концов, основная цель была достигнута, и бунтарский дух внутри Джона удовлетворенно заснул — он выразил свой протест и попробовал одно из самых запретных веществ. Сидеть и ловить глюки от наркотика в его планы как-то не входило.

Утро ошарашило сознание Джона оглушительным писком будильника и ударной головной болью. С трудом разлепив веки, Джон решил, что, наверное, уже умер, ибо так плохо он никогда себя не ощущал. С трудом попадая пальцами по кнопкам, он выбрал на прикроватной панели значок головной боли и общего недомогания и выпил выдвинувшийся из тумбочки стакан. Полежав несколько минут, он ощутил, как организм под действием спасительной химии лекарств постепенно приходит в себя. С трудом поднявшись с кровати, он поплелся в туалет.

Унитаз почему-то сегодня погудел дольше обычного, прежде чем смыть продукты утренней жизнедеятельности организма. «Странно, подумал Джон», — вероятно выходит из строя. Надо будет заказать ту новую модель, где еще крышка подсвечивается разным цветом под настроение.

Натянув одежду и изумленно посмотрев на себя в зеркало (под глазами явно набухали мешки) Джон поплелся к метро.

На работе его ждал неприятный сюрприз — прямо на монитор кто-то бесцеремонно наклеил стикер «Джон, тебя срочно вызывает Директор». Удивившись, ибо за всю свою карьеру он еще ни разу не удостаивался общения с самим Директором, Джон побежал к лифтам.

Директор встретил его строгим взглядом, который еще с порога объяснял вошедшему, что ничего хорошего, его в следующие минуты не ждет.

— Джон Смит, я полагаю? — задав риторический вопрос, директор не предложил ему присесть, оставив Джона стоять, словно провинившегося школьника перед классом.

— По сообщению службы охраны здоровья вы замечены в употреблении запрещенных наркотических препаратов. Этот возмутительный факт поставил под угрозу репутацию всей нашей компании, и мы не можем потерпеть, чтобы среди нас работали наркоманы и преступники. Кроме этого, службой охраны здоровья на нашу компанию наложен серьезный штраф, так как мы всегда поручались за вас как за благонадежного работника, никогда не вызывавшего подозрения у коллектива. Служба подозревает вас в систематическом употреблении наркотических веществ, поэтому мы аннулируем не только вашу медицинскую страховку, но и все ваши пенсионные планы в счет погашения возникшей перед компанией задолженности. С данного момента вы уволены из нашей компании без выходного пособия на основе пункта 5А всеобщего закона об охране здоровья. Соответствующие документы получите в отделе кадров. Я вас больше не задерживаю, прощайте.

Весь этот монолог Джон выслушал с побледневшим лицом, и, так и не сказав ни слова, на ватных ногах поплелся к выходу. Находясь в глубоком шоке от происходящего, он даже забыл зайти в отдел кадров за документами. Всю дорогу домой он постоянно задавался вопросом: «Как они узнали?» Но будучи человеком, умеющим сопоставлять причины и следствия, он вспомнил слова дилера по поводу анализов, а также утреннее гудение унитаза, заодно припомнив несколько пунктов в описании данного прибора об автоматическом контроле здоровья домочадцев. «Чертов Дилер — не мог более понятно предупредить о том, что можно и что нельзя делать при потреблении этой гадости», — Джон окончательно нашел виноватого в своих проблемах. Однако, его разумности хватило на то, чтобы не бежать разыскивать этого негра тотчас же. Сначала, как он полагал, надо проконсультироваться в блогах — как поступать в такой ситуации.

Дома его ждал еще один неприятный сюрприз — двери его квартиры были заклеены ярким скотчем с надписью: «Не вскрывать, Служба Охраны Здоровья». Поверх скотча был прикреплен лист бумаги, согласно которому Джон подозревался в регулярном обмане СОЗ, потреблении запрещенных наркотических веществ и подлоге анализов. В связи с этим, его страховка аннулируется задним числом на три года назад, и, таким образом, счет за проведенную операцию по обновлению сердца теперь не покрывается страховкой и составляет 1 150 000 долларов США, что превышает сумму на его банковских счетах и стоимость принадлежащей ему недвижимости, в связи с чем его квартира конфискуется в счет возникшего долга перед СОЗ, а ему требуется явиться в ближайшее отделение службы в течение 24 часов для получения наказания, во имя здоровья нации.

Джон сел на ступеньки и обхватил голову руками. «Боже мой, боже мой», — только и мог твердить он. Но постепенно его бунтарский дух просыпался, выметая из мозга ощущение подавленности и безысходности. «И они еще смеют писать на этой бумажке это свое Во Имя Здоровья Нации»», — возмущался он. «За один раз аннулировать страховку на три года назад? Да какое они вообще имеют право вмешиваться в мою личную жизнь». Джон пошарил по карманам и нашел пачку купюр, оставшуюся после вчерашней вечеринки в вечернем клубе. На первое время хватит, а затем его френды из социальной сети что-нибудь подскажут. Закипая от ярости, он помчался в ближайшее нет-кафе.

Разместив несколько постов о произошедшем во всех своих дневниках и блогах, насытив посты возмущенными призывами о несправедливости самой системы контроля и необходимости легалайза легких наркотиков (ибо что делать со своим организмом — личное дело каждого), он кинул ссылку на эти посты всем своим друзьям в социальных сетях. Как он и ожидал, изрядное число людей тут же отфрендило его, как он полагал, из страха перед системой, но некоторые скупо поддержали протесты. Джон отогнал от себя мысль, что поддерживают его, скорее всего, такие же офисные клерки, каким он был пару дней назад, и решил развить активность, переведя ее в более практическую плоскость. Он объявил в сети о создании «Комитета по борьбе за легалайз» и объявил об открытой записи в члены комитета, чье первое онлайн заседание состоится в ближайшую пятницу. После чего, увидев, что уже настало официальное время отходить ко сну, расплатился с кафе и пошел на улицу в поисках ночлега. За десять долларов он нашел какую-то весьма грязную комнату с вонючей постелью, в которую он, от брезгливости, лег, не раздеваясь и моментально заснул.

Крон отслеживания интернет активности стартовал по расписанию ровно в полночь. К 0.25 главной системе контроля СОЗ был подан подробный отчет, включающий в себя маркер возможного зарождения опухоли. За 15 миллисекунд, проанализировав структуру зарождающейся опухоли, Система обнаружила одну больную раковую единицу, провоцирующую разрастание болезни. Оценив функции клетки, за 10 миллисекунд Система пришла к выводу о полной общественной бесполезности данной единицы и включила механизм уничтожения больной ткани. Через минуту, в 0.26, контролирующий чип в новом сердце Джона был отключен, а записи в блогах стерты. Службы доложили об успешном излечении болезни.

Больные клетки должны удаляться немедленно, пока зараза не перешла на соседние ткани и органы. Во имя здоровья нации.

Побег

Обледеневшая беговая дорожка стадиона ритмично проскальзывает под ногами. С каждым выдохом изо рта вырываются клубы пара — и полная тишина вокруг, если не считать равномерного клацанья шипов на моих зимних кроссовках. На всем стадионе я одна такая сумасшедшая бегунья — в темноте, под тусклым светом фонарей, зимним вечером после буднего дня, в минус пятнадцать желающих побегать не нашлось. Даже мамаш с колясками в парке, за оградой, и то уже нет.

Кто-то бегает по утрам и исключительно летом, но я, как настоящая «сова» с утра чувствую себя настолько разбитой, что не могу заставить себя выползти из теплой постели на мороз. Другое дело — вечером, после работы. Организм после долгого сидения в кресле требует разминки, и сил полно, и агрессия после общения с партнерами никуда не делась, а кипит внутри, словно в паровом котле, стремясь вырваться наружу. Топ-топ, клац-клац. Морозный ветер обдувает лицо, мысли приходят в порядок, эмоции меняют оттенок на умиротворенный. Врожденное упрямство однажды заставило продолжить пробежки и осенью, под дождем, и зимой, на специальной шипованной обуви. Лишь только потом я начала получать кайф именно от зимнего бега, а особенно от тишины и одиночества.

Одиночество, правда, только внешнее — бешеный ритм мегаполиса и тут не отпускает меня. Приобретенный полгода назад на хай-тек выставке концепт-прототип будущего модного гаджета — интерактивные очки дополненной реальности — высвечивают в поле зрения, прямо на поверхности беговой дорожки, ленту последних новостей и запоздавшие емейлы от тех, кто полуночничает на работе. Полезная штука, эти очки, надо будет утвердить их, с небольшими доработками — если это запустить в серию, будет круто. По популярности может затмить смартфоны.

Делаю последний круг по стадиону и сворачиваю на парковую дорожку — в зимнем беге главное не останавливаться, пока не достигнешь теплого подъезда. На выходе из парка стоит большой черный джип, перегородив путь. Возле него курят два классических «братка», словно неизвестно как вывалившиеся из далеких девяностых: один в спортивном костюме с тремя полосками по профилю, второй облачен в нелепый пиджак времен черкизона и не менее смешные остроносые туфли, неуместные в такую погоду. Естественно, мысли об окружающих людях в мозгах этих трех питекантропов не умещаются — припарковать машину можно было на несколько метров левее или правее, а не перегораживать единственную дорожку из парка. Стараясь не снижать темп, пролетаю впритирку с машиной, краем глаза отмечая, что обладатель пиджака как-то странно оживился при моем приближении. Внезапно, из-за машины навстречу мне выскакивает третья фигура и с размаху бьет мне кулаком в живот…

Я словно пытаюсь научиться дышать. Чувствую, как меня тащат и запихивают в машину, но ни сопротивляться, ни кричать, ни даже вздохнуть не могу. Я словно потерялась в этой сумасшедшей боли, и пытаюсь вспомнить, какие именно мышцы отвечают за то, чтобы в мои легкие попало хоть немного кислорода. Переход от ритмичного дыхания во время бега к полному отсутствию воздуха столь резок, что я, похоже, теряю сознание.

Когда муть перед глазами начала проясняться, я обнаруживаю себя на заднем сидении джипа, зажатой между двумя дурно пахнущими огромными телами в спортивных костюмах. Обладатель пиджака сидит за рулем. Пассажирское сидение рядом с ним пустует.

— Ты глядь, кажись, очухалась, — раздается у меня над ухом слева. Почему-то повернуть голову и посмотреть в глаза похитителя — страшно. Я смотрю вперед на зимнюю загородную дорогу. Интересно, сколько же я была без сознания, и где мы сейчас. Почему-то мысль о том, зачем и куда меня везут, приходит в голову только второй.

В зеркале заднего вида встречаю взгляд водителя.

— Ну что, красотка, пришла в себя? Сейчас, красотка поедем кататься — фальшиво речитативом поет тот, и мерзко ржет, — тут одни уважаемые люди очень тебя видеть хотят.

— З-з-зачем? — с трудом выдавливаю я. Получается почему-то шепотом, да к тому же ужасно стучат зубы.

Меломанское настроение не оставляет водителя:

— Потому что нельзя быть на свете одинокой такой… И жить одной в пятикомнатной хате на тверской, — продолжает он распевать, непонятно на какой мотив. Затем, внезапно переходя на нормальную речь, добавляет:

— Сейчас приедем, оформим дарственную на хату, и свободна будешь.

Над моим ухом опять кто-то похабно хмыкает.

— А если я ничего не подпишу? — сипло шепчу я.

— Ну так завещание оформить даже легче чем дарственную. Родни у тебя нет никакой — ни родителей, ни братьев, ни мужа. Оспаривать никто не будет — внезапно стальным голосом произносит водитель, — а еще, может, сейчас мы с ребятами с тобой в лесу-то развлечемся. Сговорчивее, небось, станешь. Мне тебя надо живой привезти, а насчет нетронутой, указаний не было, — ухмыльнулся он, глядя мне в глаза через зеркало.

Вот тут мне по-настоящему стало страшно. Я была уверена, что и схемы изъятия собственности методом паяльника в заднице, и подобные братки уже давно стали достоянием истории, но происходивший вокруг кошмарный сон все более походил на явь.

Впереди показался довольно крутой поворот. Мы ехали по узкой обледенелой дороге, окруженной с обеих сторон лесом. Водитель отвлекся от рассматривания всей гаммы эмоций, проявившихся на моем лице, и начал поворачивать руль. Передо мной, так как я продолжала сидеть чуть-чуть согнувшись вперед и держась двумя руками за живот, маячила рукоятка ручного тормоза. Мне всегда говорили, что если меня напугать, я совершаю очень непредсказуемые и внезапные поступки…

В тот момент, когда машина начала поворачивать, я качнулась вперед, схватила обеими руками ручку тормоза и рванула вверх.

Мир поменял направление много-много раз. В конце концов, когда все остановилось, я обнаружила себя лежащей вниз головой на пассажирском сидении рядом с водителем. Моя задница неуютно устроилась на двери, но стоило пошевелить рукой, как пальцы сразу нащупали ручку. Недолго думая, я распахнула дверь, и вывалилась в сугроб. Джип лежал на крыше, надевшись передним крылом на дерево. Передо мной был ночной зимний лес, утопающий в сугробах. За спиной, с многоэтажным матом, старалась выбраться из черной машины моя смерть. Выхода у меня не было, и я побежала.

Бежать по сугробам — то еще удовольствие, к тому же, проваливаясь с каждым шагом в сугроб по колено, и я, и мои преследователи были примерно равны в скорости. У них шире шаг, но зато я с неожиданным в данной ситуации ехидством подумала о том, каково бежать по снегу в дешевых офисных остроносых туфлях. Я не знала, куда я бегу, а преследователи не отставали, хотя и находились достаточно далеко — я с трудом слышала их шаги и периодический мат. Когда у одного из них сдали нервы, и он выстрелил мне вслед из пистолета, пуля со звонким чавканьем застряла в стволе метрах в десяти от меня. Больше по мне не стреляли.

Направление я давно уже потеряла и просто прорывалась через сугробы вперед, куда глаза глядят. Дыхание сбилось, и дышала я уже сипло, как паровоз. Ноги еле передвигались, а погоня сзади не отставала. У бандитов сил и злости явно было в избытке.

Внезапно впереди, между елок мелькнул огонек. Едва поверив в свое счастье, я устремилась к нему. Через пару минут я вывалилась на большую поляну, в центре которой горел высокий костер.

Вокруг костра сидело тринадцать человек, самого необычного вида. Только спустя пару секунд я поняла, что вероятнее всего попала на слет каких-нибудь ролевиков: большинство было в странных звериных шкурах самого невообразимого покроя, а стиль одежды напоминал скорее дикое средневековье, нежели меховые изделия наших дней. Все участники тусовки сидели у огня прямо на снегу, за исключением одного мужчины, находящегося словно бы во главе этого круга — он восседал на большом темном кресле с высокой спинкой, неизвестно откуда взявшемся в лесу.

— Помогите пожалуйста, — выпалила я, задыхаясь, — за мной гонятся бандиты.

Уже пока я это говорила, я поняла, что помощи ждать мне тут неоткуда. Что может сделать дюжина инфантильных играющих в фэнтэзи идиотов против троих быков, вооруженных пистолетом? Однако, сидевший на троне мужчина, столь властным жестом указал рукой на место у костра, сказав медленно и с расстановкой: «Хорошо, садись. У новогоднего костра никогда не проливается кровь», что я почему-то послушалась. В конце концов, у меня больше не было никаких шансов. Бежать дальше сил уже не было, и я либо умерла бы на бегу, свалившись и замерзнув в сугробе, либо меня, в конце концов, догнали бы преследователи. О том, что было бы тогда, я предпочла не думать. Возле костра у меня были хотя бы призрачные шансы, что на всех у бандитов просто не хватит патронов.

Я бухнулась на колени в снег, так, чтобы сесть лицом в сторону, откуда должны были появиться мои преследователи.

— Нечасто мы видели гостей тут под новый год — вдруг прохрюкал толстый мужчина слева от меня. У него была странная манера речи, после каждого слова он всхрапывал, отчего казалось, что слова он буквально выхрюкивает.

Вся обстановка была достаточно абсурдной, и, видимо от нервов, я, пытаясь отдышаться, задала самый дурацкий вопрос, который только могла:

— Почему Новый год? Сегодня же только двадцать первое.

— Вы, люди, вечно выдумываете всякие фокусы с календарями. Новый год у вас так и скачет по разным месяцам. Сегодняшняя ночь Йолль — вот настоящий Новый Год, — растягивая слова, проворковала дама в шикарной тигриной шкуре, напротив меня. Я машинально отметила это «вы, люди». Совсем заигрались ролевики. Чуть отдышавшись, я заметила, что все сидящие вокруг костра — четыре женщины и восемь мужчин, за исключением сидящего на троне, явно креативили свои костюмы в попытке символизировать собой то или иное животное. Я без труда распознала быка в плотном мужчине в рогатом шлеме, тигрицу и волчицу, свинью, или, скорее, кабана, в хрюкающем соседе слева, коня и барана. Также были характерные, но с трудом поддающиеся точной идентификации грызуны, какой-то цветастый пернатый — то ли петух, то ли попугай, и, похоже, змея и ящерица. Жеманную гримасничающую блондинку я про себя окрестила мартышкой.

Сидевший во главе мужчина на кресле все это время не отрывал от меня своего тяжелого, но отчего-то печального взгляда. Контрастируя со своим окружением, он был одет в скромную черно-коричневую кожу и в сверкающий иссиня-черным мехом длинный плащ. Серые, похоже седые, волосы странно сочетались с достаточно молодым лицом и старческими, исполненными мудрости и опыта глазами.

В тот момент, когда я встретилась с ним взглядом, на поляну вывалились мои преследователи. У одного из них, видимо вовремя аварии, стеклом посекло лицо, и он периодически рукавом спортивного костюма размазывал кровавые полосы по лицу. Остальные выглядели крайне запыхавшимися, но невредимыми.

— Ну, сука, держись — убью, — выкрикнул окровавленный, как только заметил меня среди сидящих, и рванулся в мою сторону. Остальные двое быстро достали по пистолету, и направили их в сторону компании у костра:

— А вы сидите тихо, если жить хочется. Мы возьмем девку и уйдем.

Сосед слева задорно прихрюкнул.

Сидящий в кресле шевельнул бровью и слегка махнул рукой. Бежавший ко мне браток, вдруг попятился замахав руками, словно потеряв равновесие, пока не уткнулся в своих напарников, и тут же вокруг них взвился из снега вихрь снежинок, окружив их словно стеной. Бандиты застыли, как будто кто-то нажал стоп кадр на пульте. Даже потерявший равновесие, падающий обладатель расцарапанной рожи завис в воздухе, так и не закончив свое падение.

— Как это? — только и смогла вымолвить я.

— Для старых богов, это просто игрушки, дорогая, — жеманно произнесла Мартышка, скорчив довольную гримаску.

— Для старых богов? — ошеломленно повторила я.

— Ну да, а на чей еще праздник ты, по-твоему, попала? — пророкотал обладатель рогатого шлема и громко заухал, видимо засмеявшись.

Тут меня накрыло. Нервы, и без того натянутые как струна, видимо не выдержали и у меня случилась классическая истерика, лишенная логики и смысла:

— Какие к черту боги, вы что меня тут за идиотку держите? Совсем в ролевые игры заигрались? На дворе двадцать первый век. Я сейчас на смартфон вас сниму, а завтра на ютюб выложу «моя вечеринка со старыми богами», все просто умрут от зависти, да? Какие боги, вы о чем вообще … такие большие, а все в сказки играете, — я почувствовала, что по лицу бегут слезы.

Тут я встретилась взглядом с сидящим на троне мужчиной, и мне стало стыдно — истерику словно выключили. Я внезапно успокоилась:

— Ну боги так боги… в конце концов. Слава богу, что не вампиры какие-нибудь, — пробормотала я, смахивая слезы. Он долго и печально смотрел на меня, и, наконец, сказал:

— Верить или нет, принимать нас или нет — твое право. Ты наша гостья, до полуночи, и можешь согреться у костра, передохнуть и поесть. Но как только ты отойдешь от костра, твои преследователи опять обретут свободу. После полуночи они также освободятся сами по себе. Так что у тебя есть только короткое время для передышки.

— Может быть, милорд, в связи с чрезвычайно необычной ситуацией, мы поможем и предоставим шанс спастись…, — вкрадчиво прошипел некто похожий на ящерицу.

— Кому именно? — захрюкал, рассмеявшись толстяк рядом со мной.

— А может быть, если дичь пришла сама к костру — самое разумное воспользоваться этим и сожрать их всех? — произнесла Тигрица.

— У этого огня никогда не проливается кровь и всегда вершится правосудие, — тихо, но весомо произнес человек на троне.

— А разве не правосудием будет, если вы спасете невиновную девушку из рук бандитов? — осмелилась пискнуть я.

Тот, кого только что назвали милордом, медленно повернул голову в мою сторону и после некоторой паузы сказал:

— Я не уверен, что это правильное время для правосудия. Ни ты, ни они еще не достигли своей цели. Я вообще не уверен, что я вправе судить тебя… Ты должна пройти этот путь до конца.

Затем, после паузы, добавил:

— Хотя, немного помочь тебе я могу. Я направлю ваше движение по более правильному вектору, нежели бесцельная беготня по лесу. Ты будешь перемещаться по знакомой территории, а вот поможет тебе это или нет — зависит от тебя.

— Но я не смогу от них убежать! — воскликнула я.

— Определись сначала от кого ты действительно хочешь убежать, — произнес он, совсем уж непонятную для меня мысль и махнул рукой в сторону леса напротив себя. Обернувшись, я увидела, что в конце поляны возникла большая деревянная дверь.

— Беги туда. Через пять минут твои преследователи перешагнут этот порог вслед за тобой. Далее все зависит только от тебя. Время уже пошло, — произнес он и отвернулся от меня.

— Вот же ж блин, — воскликнула я и, чертыхаясь, побежала к двери. Офигенная божественная помощь, ничего не скажешь.

Я распахнула дверь и перескочила через порог, оказавшись в чудесном майском дне в центре Москвы. Я стояла напротив своей школы, где когда-то отучилась все десять классов. Причем я, каким-то образом, перескочила не просто из зимы в весну, но и, судя по всему, лет на двадцать назад, так как из школы выбегали дети в школьной форме советского образца. Вдруг я увидела себя — ровно такой же, как на школьной фотографии — в черно-коричневом платье, белом переднике и с большими белыми бантами на голове. Моя более молодая копия, весело помахивая портфелем-ранцем, вприпрыжку шла домой. Да, именно такой я себя и помню. Это значит, что вокруг меня сейчас находятся дворы моего детства, где спрятаться от преследователей ничего не стоит. К тому же, тут ведь есть советская милиция, еще не знакомая с реалиями 90-ых…

Я, стараясь держаться подальше от себя-ребенка, побежала за кучкой мальчишек до ближайшей подворотни, забежала за угол и остановилась в нерешительности. Реальность тут выглядела весьма странно — дома становились плоскими, словно нарисованными на листах картона. Окна и двери теряли глубину, становясь просто темными пятнами на стене, а двор не просто заканчивался — он постепенно скрывался в безликом сером тумане. Мальчишек, за которыми я побежала уже нигде не было, словно, свернув за угол, они растворились в воздухе.

Вокруг вообще не было ни души.

Что за бред, подумала было я, и попыталась вспомнить, что именно должно было быть в этом дворе… и не смогла. Я не узнавала это место. С удивлением я осознавала, что вижу его впервые. Как это могло быть, если двор находился прямо напротив школы? Я выбежала обратно, и побежала вслед за белыми бантами по безлюдному тротуару — я точно помню, что мой дом находился в конце этой небольшой улицы. Может, хоть там я спрячусь?

Девочка с белыми бантиками, словно только что соскочившая с фотографии — даже пятно на фартуке в том же месте, забежала в подъезд. Я попыталась представить, как выглядел подъезд до того, как открыла дверь, но почему-то опять не смогла. Я смутно, какими-то пятнами помнила квартиру, но не подъезд. Открыв дверь парадного, я тупо уставилась на внутренности бетонного колодца, без лестниц и лифтов. Задрав голову, на третьем этаже я увидела единственную, парящую в воздухе квартиру.

Что меня особенно удивляло и раздражало, так это то, что, начав копаться в детских воспоминаниях, я все больше убеждалась в их неполноценности. Если вы забываете какие-то старые события, то, пытаясь вспомнить их через много лет, вы, словно бы, постепенно проявляете фотографию — сначала вспоминаются общие черты, а затем, через усилия, всплывают какие-то упущенные вначале детали. С моими детскими воспоминаниями было совсем не так — четкие яркие пятна и полное отсутствие деталей, сколько не пытайся вспомнить.

Выскочив из подъезда, я увидела в конце улицы три фигуры моих преследователей. Заметив меня и радостно закричав, они рванулись вперед. Я обежала дом вокруг и опять увидела серый туман, скрывавший все то, о чем у меня отсутствовали воспоминания.

Иного выхода у меня не было, и я побежала в туман…

Внезапно я выскочила на какое-то открытое пространство, стены которого скрывались в сером тумане. Посередине круглой площадки в воздухе висел громадный, но неправильный глобус — на нем был только один континент странной формы и много-много воды. Возле глобуса стояли двое — мальчик, чьи черты мне показались смутно знакомыми, и девочка лет семи, чем-то напоминающая ту, что я только что видела возле школы с белыми бантами, только эта была одета в переливающееся изумрудное платье, а волосы ее были сверкающим золотом рассыпаны по плечам. Мальчик с девочкой спорили о каких-то разломах.

— Если провести разлом тут, то потом расстояние между океанами в этом месте будет слишком узким — тут постоянно будут ужасные штормы — хмурил брови мальчик.

— Ну это же хорошо, — возражала девочка, — бурные изменения лучше загнивания в остановившемся болоте…

В этот момент она обернулась и посмотрела на меня. Я взглянула в свои собственные глаза. Странно — этот момент кажется мне знакомым и таким реалистичным, но я его не помню. Услышав сзади топот нескольких ног, я бегу вперед, подныриваю под глобус, успев краем глаза отметить еще одну странность — нарисованные на нем слои облаков, оказывается, двигались — и бегу дальше в туман.

Я оказываюсь на дискотеке. Этот момент я прекрасно помню — первое свое свидание в четырнадцать лет. Мальчик пригласил меня на дискотеку, мы танцевали с ним до позднего вечера, после чего гуляли по ночному парку. Вот только его имя, впрочем, как и сам мальчик, впоследствии, давно потерялись в веках. Оглядывая теперь это яркое пятно в памяти, я хочу закричать от ужаса. Вокруг меня танцуют смазанные лица каких-то роботов, заучивших серию движений и повторяющих их по кругу, каждый в своем темпе. Если смотреть краем глаза, то есть ощущение, что это дискотека. Если присмотреться к лицам, то это театр абсурда с марионетками. Я вижу и себя и своего мальчика. Он более прорисован, нежели фоновые персонажи, однако и его лицо далеко от живого. Я распахиваю дверь на улицу и выбегаю наружу. Прямо от двери дискотеки тянется единственная аллея, освещенная фонарями — именно ее я и помню. Вокруг аллеи влево и вправо, насколько хватает взгляда, тянется темно-серая пустыня, затянутая туманом. Воспоминания опять очень четкие, но очень отрывистые. Словно кто-то показал мне серию фотографий, попросив запомнить, и объявил это моим прошлым, забыв пририсовать детали, оставшиеся за кадром.

— Окей, — зачем-то кричу я в воздух, — я поняла, что, то что я помню о себе — это фальшивка. Но где же я настоящая?

Ныряю дальше в туман, пока мои преследователи не выскочили из дискотечной толпы вслед за мной.

На сей раз, передо мной очень реалистичный пейзаж. Большая пещера, освещаемая тусклыми огнями костров. Несколько десятков довольно грязных существ, окружающих фигуру в изумрудном переливающемся костюме. Это снова я. На вид мне — лет пятнадцать, но я значительно выше окружающих меня дикарей. Я что-то объясняю им, преимущественно жестами. Раскрашенные охрой женщины внимательно следят за руками.

Я не помню этого, но чувствую, что этот момент мне тоже должен быть знаком. Он реалистичен.

Продолжая бежать, выскакиваю из пещеры и буквально упираюсь в ствол большого дерева. Вокруг него — серый туман. Высоко на ветвях, на длинных скрипучих цепях висит то ли сундук, то ли гроб. За спиной в тумане слышится сопение преследователей, и я изо всех сил карабкаюсь по стволу, до уровня сундука, а затем спрыгиваю в темноту, которую он хранит в себе…

Я стою на поляне, один в один похожей на ту, с костром, откуда я начала свой путь. На ней тоже сугробы, и тоже костер, но около огня только двое. Я вижу со стороны себя и Его — того самого мужчину на троне. Теперь я помню его имя. Теперь я помню свое имя. Со стороны я смотрю, как мы ссоримся, и как прошлая я уходит, упрямо тряхнув головой. Мужчина сначала хочет идти вслед за мной, но затем, подумав, остается у огня, задумчиво глядя на пламя.

Да, обидевшись, я тогда решила выбросить его из памяти, создав себе новые фальшивые воспоминания об обычном человеческом детстве. Однако, допуская вероятность, что выбранный мной путь ошибочен, я заложила часовой механизм, который должен был вернуть меня из иллюзий.

За моим плечом вырастают три фигуры преследователей. Они уже потеряли все человеческие черты — пройдя через все миры моих воспоминаний — и настоящих и фальшивых, сочиненных мною же, призванных на время заместить в памяти воспоминания о Нем. За моей спиной стоят три серые тени. Я дую на них, и они рассеиваются в пространстве как утренний туман. Мои фантомы выполнили свою функцию и разбудили меня настоящую.

Закрываю глаза и делаю шаг, возвращаясь в сегодня, на поляну с костром. Все двенадцать Зверей уже скрылись в ночи, и только Он по-прежнему дожидается меня на своем троне. Ничего не говоря, подхожу и сажусь на второй, пустующий, трон, возникший рядом. Некоторое время мы молчим, глядя на пламя.

— Я был не прав тогда, — вдруг изрекает он.

— Если в споре с женщиной вы оказываетесь правы, то немедленно извинитесь — так вроде твой любимчик говорил когда-то?

— Нет, я действительно был не прав. Мой путь вел в тупик и чуть не привел к еще одной войне, — Он сделал паузу, — Но согласись, что ты, со своим хайтеком, тоже несколько заигралась. Он, в итоге, тоже уже ведет не совсем в нужную сторону. И с твоим этим любимчиком, мессией гаджетов тоже пора заканчивать. Надо идти дальше.

Я пожала плечами:

— Согласна. К тому же мой мессия даже не живой — просто наведенный фантом. Внезапно возник, внезапно и исчезнет… Куда пойдем дальше? Биотехнологии и генетика?

— А может лучше нанозиты? — спросил он в ответ.

Я нахмурилась.

Антитело

Обратный отсчет до старта в червоточину. Если честно, то страшно до жути. Вероятность того, что мы вернемся назад вменяемыми или хотя бы живыми — где-то от нуля до ста процентов. Ну и что, что автоматический спутник слетал на ту сторону и вернулся, принеся с собой сенсацию в виде снимков планеты земного типа, а крысы на борту других зондов выжили, доказав, вроде бы, что живая материя через червоточину проходит без проблем. Только кто знает, вернулись ли крысы в своем уме? Нам же, в отличие от крыс, надо не только пролететь на ту сторону, но и, по возможности, сесть на планету. На обитаемую планету. На планету, мать ее, с неизвестной развитой цивилизацией.

Обратный отсчет до старта в червоточину. Если честно, то страшно до жути. Вероятность того, что мы вернемся назад вменяемыми или хотя бы живыми — где-то от нуля до ста процентов. Ну и что, что автоматический спутник слетал на ту сторону и вернулся, принеся с собой сенсацию в виде снимков планеты земного типа, а крысы на борту других зондов выжили, доказав, вроде бы, что живая материя через червоточину проходит без проблем. Только кто знает, вернулись ли крысы в своем уме? Нам же, в отличие от крыс, надо не только пролететь на ту сторону, но и, по возможности, сесть на планету. На обитаемую планету. На планету, мать ее, с неизвестной развитой цивилизацией.

Да с самой червоточиной вообще пока больше вопросов, чем ответов. Причины ее появления, что реально происходит при проходе через нее, какие физические явления лежат в основе — неизвестно, но любопытные люди, еще не поняв, на что именно наткнулись, уже запускают свои шаловливые ручонки по локоть в эту непонятную фигню, не думая о том, что будет дальше. И я — один из пальцев этой руки, рискующий жизнью ради любопытства налогоплательщиков.

Когда двадцать лет назад исследовательский зонд, летящий к кольцам Сатурна, вдруг обнаружил странное темное пятно, где-то между обитой Марса и поясом астероидов, в NASA сначала вообще не поняли, с чем столкнулись, решив, что речь идет о новом типе астероидов с чрезвычайно темной поверхностью. Лишь когда два следующих зонда ушли в эту дыру как в бездну, а облет вокруг объекта показал, что земляне имеют дело с плоским диском, а не со сфероидом, стало понятно, что … что ничего не понятно. Через объект не проходил ни свет, ни какое-либо другое электромагнитное излучение. От спутников, улетевших в дыру, не поступало никаких сигналов. Гравитационное воздействие объекта, в отличие от черной дыры, равнялось нулю. Сначала ее так и называли — безмассовая плоская черная дыра. Были построены новые сумасшедшие гипотезы, пытавшиеся объяснить явление. С тех пор, на солнечной орбите, отстающей от афелия марсианской на миллион километров, выросла целая станция, с периодичностью раз в два земных года приближающаяся к червоточине. Сам термин появился тогда, когда шесть лет назад, в дыру отправили зонд, запрограммированный через час после пролета в дыру развернуться и лететь строго обратно. Через два часа зонд благополучно вылетел из дыры, а с его видеокамер была получена первая видеозапись того, что находилось внутри: звездное небо, яркое солнце класса G и голубая планета земного типа вдали. Тогда объект и назвали «Червоточиной» — проходом в иную область вселенной.

С тех пор, число зондов, пересекавших червоточину, дошло до десяти. Стал известен и диаметр голубой планеты (90% земного) и период ее обращения и, самое главное, то, что планета обитаема. Фотографии с хорошим разрешением показали не только города, но и искусственные спутники на орбите.

В этом месяце состоится максимальное сближение, если расстояния через червоточину вообще можно измерять, солнечной орбитальной станции «Объект» и планеты по ту сторону. Станция, и голубая планета, которую журналисты уже окрестили кто Дигеей, а кто Антиземлей, окажутся ближе всего к червоточине. Именно поэтому сегодня в червоточину отправляется первый корабль с космонавтами на борту.

О чем я думал, когда записывался добровольцем? О том, что меня не возьмут, из-за большого конкурса, а она — увидит мой отчаянный шаг и вернется. Это чем-то походило на неудавшуюся попытку самоубийства, но только в конце ждало не жалкое презрение окружающих, а наоборот — кусочек славы первопроходцев. Даже если ты останешься просто в дублерах, и вообще не будешь покидать поверхность Земли.

Конкурс оказался не таким и большим, а физиков с дипломом доктора наук было, видимо, совсем мало, так что я, внезапно, оказался в основном составе экспедиции. На мою бывшую девушку это, однако, вообще не произвело никакого впечатления: даже если она и видела мое лицо в новостях, то ни перезвонить, ни написать сообщение в мессенджер не удосужилась.

Если в начале подготовки я находился в странном эмоциональном отупении, от осознания того, что наше расставание — не просто очередная ссора, и что это, теперь уже, навсегда, то через год как-то забылась и несостоявшаяся невеста, и мысли о смерти, но, к тому времени, отказываться от участия в экспедиции было уже поздно. Нас уже слишком распиарили, вложили слишком много денег в подготовку. Чем ближе был день старта, тем мне становилось страшнее. Сейчас, когда бездушный автомат отсчитывает метры до входа в червоточину, мне страшно так, как не было никогда в жизни.

Три, два, один, ноль.

Пара секунд тошноты. Слышу, как кто-то в научном секторе блюет, но пошевелиться, чтобы посмотреть, почему-то нет никакого желания. В нашем конусообразном зале все восемнадцать участников экспедиции равномерно распределены по стенкам — пристегнуты в защитных устройствах, больше всего напоминающих кресло у стоматолога. Справа от меня ученые естественники — биолог, инженер-программист, геолог. Выше, по кругу — социолог, лингвист, медик и психолог. Напротив них — пилот, механик и капитан, а также Жоли -кинозвезда, засунутая в экипаж ради ТВ рейтингов, и, в конечном счете — ради денег на финансирование экспедиции.

Слева от меня — шесть человек спецназа, включая полковника Джона Саммерса. Именно полковник является командиром экспедиции во всем, что не касается пилотирования корабля. Кто-то из властей решил, что раз планета обитаема, то основные риски лежат именно в области контакта с местными жителями, и почему-то, с их точки зрения именно спецназ умеет решать эти риски наиболее эффективно. Солдаты вроде как от ООН, но реально состоят только из американского подразделения Дельта. Уж не знаю, как власти США смогли это продавить. На ученых, среди которых только один психолог из Америки, а остальные представляют ЕС, Китай и, в моем лице — Россию, солдаты смотрят с подозрением. Я, неизвестно почему, формально отношусь и группе ученых, и к военным, так как руководство экспедиции со стороны России довольно быстро разнюхало о том, что в прошлом я был призером по практической стрельбе, и решило иметь хоть одного члена в военном крыле космонавтов. В результате я как говно в проруби — ученые считают меня принадлежащим к касте солдафонов, а спецназовцы — примазавшимся к ним подозрительным яйцеголовым русским.

Тошнота проходит вместе со странной апатией. Судя по всему, мы прошли червоточину. Начинается массовая суматоха — все отстегиваются от стен и пытаются по очереди заглянуть в экран-иллюминатор.

Когда приходит моя очередь — я удивляюсь тому как близко к планете мы оказались. Одно дело — сухие цифры расчетов, а другое — реальный бело-голубой диск перед глазами. Я невооруженным глазом вижу океан и два континента. Получилось, что мы уже на орбите Дигеи. Теперь наш капитан попробует нас посадить на населенную планету, постаравшись убить как можно меньше членов экспедиции и местных жителей. Мы возвращаемся к своим местам и пристегиваемся обратно. Кто-то выше меня матерится из-за блевотины, заляпавшей половину верхнего яруса.

Процесс посадки капитан, занявший место где-то высоко, в кабине, транслирует на несколько экранов у нас перед глазами, так что мы все можем наблюдать то, как в атмосфере планеты, при нашем приближении, внезапно вспыхивают яркие золотистые бегущие линии, недвусмысленно дающие понять, куда именно нам надо направлять корабль. Интересно, что теперь выберет наш капитан — следовать изначально проложенной траектории посадки в пустынной части северного континента, или лететь по направляющим?

Видимо у капитана инстинкты самосохранения на месте, ибо от указаний небесного навигатора он не отклоняется. Нас немного трясет в атмосфере, но в целом, как я могу оценить, мы заходим по оптимальной траектории, экономящей горючее, так, что у нас его еще будет достаточно, чтобы взлететь с поверхности обратно.

После того, как нас еще потрясло и покрутило, а блевотины, размазывающейся ускорением по стенам, еще изрядно прибавилось, нас серьезно приложило обо что-то, так, что в глазах все померкло, а дыхание сбилось, как после удара под дых. Лишь спустя несколько секунд, в течение которых я восстанавливал дыхание, я понимаю, что это было касание поверхности. Мы приземлились.

Минуту мы сохраняем тишину, разглядывая на экранах окружающую корабль территорию. Я никак не могу избавиться от ощущения какой-то сюрреалистичности происходящего, так как нас окружает совершенно земной пейзаж. Поле, покрытое зеленой травой, лес примерно в километре от нас, слегка шевелящийся от ветра, голубое небо с белыми кудряшками облаков. Светлые двух или трехэтажные строения виднеются где-то на границе поля и леса — их форма отсюда пока в деталях не видна, но, на первый взгляд, они не слишком отличаются от земных коттеджей или вилл где-нибудь в южной Европе.

Спецназовцы первыми приходят в себя, и начинают отстегиваться и спускаться на пол. Ученые пока не в силах оторваться от вида поверхности неизвестной, но кажущейся такой знакомой, планеты, обмениваются малозначащими сейчас мнениями. Биолог, говорит, что именно такой пейзаж он и ожидал увидеть, ибо на кислородной планете со свободной водой эволюция не могла пойти иным путем, социолог поддакивает и пытается вообразить насколько местные жители будут похожи на людей — после вида строений, в их гуманоидности он уже не сомневается. Ну и остальные в том же духе — отходят от нервного напряжения и шока, пытаясь занять себя бессмысленной околонаучной болтовней.

Когда мы, наконец, вспоминаем о дисциплине и, отстегнувшись, спускаемся вниз в основные отсеки, то видим спецназовцев уже вовсю разворачивающих вторжение на вражескую территорию. Противогазы, автоматы, пара гранатометов или персональных зенитных систем — я не могу распознать модели. Сложные газоанализаторы, радары и прочее. Нас заставляют облачиться в костюмы химзащиты, после чего следует короткий инструктаж, который мы еще на станции выучили наизусть — держаться позади спецназа, строго выполнять приказы. По мнению полковника, нас сейчас будут встречать либо официальные лица, либо местные военные, и от нашей дисциплины зависит то, как будут развиваться отношения наших цивилизаций дальше.

Мне, вообще-то тоже полагается пистолет, но мне его не предлагают, а я не настаиваю. Я прилетел сюда не воевать.

Наконец, газоанализатор подтверждает данные спектрографов исследовательских зондов — азотно-кислородно-гелиевая смесь, пригодная для дыхания. Люк распахивается, и мы медленно выходим на зеленую траву.

Вокруг ни души. Ни торжественных делегаций, ни оцепленной войсками местности. Только зеленое аккуратно подстриженное поле, да светлые домики вдалеке, у леса.

— Так, мы обозначили свое присутствие, теперь ждем их реакции, не расходимся, стоим тут, — командует Саммерс. Все тринадцать человек — кинозвезду пока оставили на борту вместе с экипажем — стоят небольшой группой возле трапа, выглядя в своих белых защитных костюмах в этой расслабляющей, совершенно по земному летней беззаботной обстановке, очень нелепо.

Спустя минут десять, когда жара внутри шлема становится уже невозможной, я тихо огибаю корабль, скрываясь от остальных, и сажусь на траву. Убедившись, что за мной никто не последовал, стягиваю с себя шлем и перчатки, и трогаю траву пальцами. Совсем как земная. Воздух наполнен ароматами лета, легкий ветер шевелит мои волосы. Я не чувствую ни опасности, ни подвоха от этой планеты.

Закрываю глаза, пытаясь расслабиться и помедитировать. На Земле мне крайне редко, но иногда удавалось достичь нужного состояния гармонии с окружающим миром. Смогу ли я почувствовать эту Дигею, так же, как иногда чувствую Землю? Я убираю из головы все мысли, и пытаюсь ощутить окружающий меня мир. Через некоторое время нужное состояние внезапно приходит: я открываю свой разум и душу этому миру, а он раскрывается в ответ — мне кажется, что я ощущаю, как растет трава, как дрожат от ветра на деревьях листья. Внутри становится очень легко, от того, что я чувствую умиротворение и любовь, когда в голове возникает образ домов возле леса. Я не знаю, кто ждет нас там, но уже, почему-то верю, что местные жители не несут нам зла.

Каким — то шестым чувством чувствую, что ко мне кто-то идет. Быстро одеваю обратно шлем и натягиваю перчатки. Из-за корабля выглядывает Свен — биолог: «А, вот ты где, а то вояки уже всполошились. Саммерс хочет выдвигаться к строениям, пошли…»

Когда мы появляемся, Саммерс смотрит на меня волком, но ничего не говорит. Машет рукой, и вся группа трогается по направлению к лесу.

Вблизи здания выглядят еще менее экзотично. На мой взгляд неспециалиста, их стены состоят просто из отштукатуренного бетона. Пять серо-бежевых двухэтажных домов на опушке леса. Большие окна, застекленные террасы. Между домами петляет светло-желтая дорожка то ли из крупного песка, то ли с искусственным зернистым покрытием.

В эту минуту из дома справа выходит человек.

Мы замираем, а он… он, как ни в чем не бывало, проходит мимо нас, улыбнувшись нам и приветственно помахав рукой. Самый обыкновенный земной человек. Темные волосы, европейская внешность. Одет в просторную светло-бежевую рубашку без швов и застежек, а также в мешковатые брюки, на тон темнее. На ногах какая-то тряпичная обувь без шнурков.

Из-за небольшого здания рядом выплыл, летя в полуметре над землей, «автомобиль». То, что это средство передвижения сомневаться не приходилось — пластиковый обтекаемый корпус, явно предназначенный для больших скоростей и кресла внутри застекленной кабины наводили на мысли именно о земных спортивных авто.

Туземец сел в распахнувшуюся дверь, и летательный аппарат бесшумно взвился в воздух.

Возникла немая пауза.

— Ну, вот то, что мы тут на хрен никому не интересны я никак ожидать не мог — вслух выразил общую мысль Лео — лингвист.

— Официальные лица… войска… торжественная встреча … что делать-то будем, полковник? — психолог выразительно повернулась к Саммерсу, равнодушно рассматривающему строения.

— Нет, вы видели? … это же не просто гуманоид… это самый настоящий человек… поразительно! — немецкий биолог, чье имя я все никак не мог произнести без ошибок, восхищенно махал руками.

— Идем к тому дому, — вдруг махнул рукой полковник и направился к ближайшему слева зданию.

В этот же момент на тропинку из-за домов вышла высокая шатенка. Коричневая, похоже, что шелковая блузка, отливающая красными всполохами при каждом шаге, и облегающие темные брюки подчеркивали стройную фигуру. Выглядела девушка совершенно по земному. Я вполне мог бы встретить ее на улицах Москвы, или, скажем, Парижа и нисколько не удивиться.

Пока мы стояли, замерев от нерешительности, она подошла ближе и с улыбкой произнесла на английском: «Приветствую вас. Я знаю, что у вас много вопросов, и я готова ответить на них, а затем показать вам наш город. Транспорт сейчас прибудет».

Говорила она, с одной стороны, без явного акцента, но с другой ее речь немного напоминала выговор глухого — так говорит человек, не слышащий свой голос — гласные растягиваются, согласные произносятся слишком четко и старательно. Создавалось ощущение, что она декларирует слова, как школьник на празднике.

Конечно такого рода первого контакта мало кто из нас ожидал, и никто не смог быстро сориентироваться и что-либо ответить аборигенке. Мы стояли как истуканы и слушали чистую английскую речь:

— Я знаю, что вы прилетели издалека. Наверняка у вас много вопросов. Задавайте, пожалуйста, — доброжелательно улыбнулась девушка.

— Мы бы хотели бы переговорить с официальными лицами. Мы представляем Организацию Объединенных Наций нашей планеты и прибыли с официальным визитом, — очнулся полковник.

— «Официальными лицами»? — нахмурилась туземка, — Не понимаю термина.

— Представителями власти…, — с надеждой предложил Саммерс.

— Я не понимаю, кого вы имеете в виду, к сожалению. На данный момент я вызвалась максимально проинформировать вас о нашей планете. Если я чем-то не подхожу вам, я могу уйти и попробовать найти кого-то другого…

— О нет, нет, — воскликнуло сразу несколько человек.

В это время за нашими спинами с тихим шелестом опустился большой транспорт, размером с автобус.

— Тогда прошу подняться на борт. Я покажу вам город. Кстати, вы можете снять свои маски — тут нет болезнетворных бактерий и вирусов, способных представлять для вас угрозу, — добавила она, проходя мимо нас к парящему в полуметре над землей «автобусу».

— Да мы тут просто чертовы туристы! — произнес один из солдат.

Никто из нас тогда и не мог подозревать, насколько он был прав.

***

С момента прилета на планету прошло пять дней. Саммерс старался поддерживать дисциплину и раздавать даже какие-то задания каждое утро, особо добиваясь, чтобы хотя бы ночевать все члены экспедиции приходили к кораблю. Но даже это не всегда соблюдалось.

Жизнь на Дигее расслабляла. От нас не скрывали ничего, но и нами совершенно не интересовались. Если мы подходили с вопросами, нам с улыбкой доходчиво объясняли все, что нас интересовало на чистом английском (а мне иногда и на русском, хотя с другими членами экспедиции на их языке не общались, насколько я знал). В целом, мы были предоставлены сами себе. Рядом с кораблем местные жители за пару часов вырастили из-под земли несколько домов, максимально похожих на земные коттеджи. Даже мебель была абсолютно земная. На этом их интерес к нам иссяк.

То, что мы успели выяснить о планете, Джон Саммерс старательно записывал на большую доску в главном зале корабля:

На планете отсутствует центральная власть. Кто управляет или координирует действия людей — непонятно.

Биосфера планеты на 80% похожа на земную, точнее ее наземная часть, так как о подводной мы имели очень поверхностное представление, хотя в деталях отличия есть — биолог тут описал в своем компьютере с полсотни новых видов флоры — и это только в районе города.

Цивилизация технически превосходит земную минимум лет на сто. Летающие, по заверениям местных, на электромагнитном поле машины, синтезаторы пищи (в наше распоряжение предоставили целых десять штук), синтезаторы материи — наши дома вырастали буквально на глазах, сразу с нужной планировкой и содержимым. Пока ни я, ни инженер даже в принципе не поняли их внутреннее устройство, хотя один из синтезаторов пищи разломали как маленькие дети — до винтиков.

Экономический строй отсутствует в виду отсутствия экономики, денег и товарно-денежных отношений. Все что тебе нужно — синтезируешь себе сам, в неограниченных количествах. Однако все ходят на работу и большую часть свободного времени именно работают на благо общества. Какие у них стимулы — непонятно.

Компьютеров или иных вычислительных устройств на планете никто из нас не наблюдал, но наши планшеты и ноутбуки не вызывают у местных никакого интереса.

Никто никогда не слышал местного языка — туземцы общаются только с нами. Между собой общение у них явно существует, но мы не знаем, как оно осуществляется.

Ответы местных на все непонятые выше пункты — совершенно искренние, но абсолютно бессодержательные. Мы явно не понимаем чего-то главного в этой планете.

Сейчас Саммерс записывает мой доклад по его заданию — выяснить есть ли на планете оружие.

Оружия, как оказалось, не только нет, но и сама идея насилия личности над личностью кажется местным жителям крайне дикой.

Саммерс довольно кивает, что-то отмечая в планшетке. Я стараюсь закончить доклад побыстрее, чтобы он не задал вопросов о моем информаторе. Почему-то, я держу эту часть своей жизни втайне от всех. И еще… мне крайне не понравилось выражение лица полковника.

***

Я увидел ее на берегу океана, куда я прилетел, чтобы посмотреть на местное море. Она сидела на небольшом пирсе и общалась с дельфинами. Еще когда я издалека увидел хрупкую фигуру и развевающиеся на ветру светло-русые волосы, то внутри что-то сжалось, в предвкушении чуда. Я с трудом сделал следующие несколько шагов, боясь, что наваждение пропадет.

Она была очень похожа на мою несостоявшуюся земную невесту, но отличалась от нее так же, как бриллиант отличается от ограненной стекляшки. Это была даже не любовь с первого взгляда — это было наваждение. Тогда, у моря, я так и стоял позади нее, не в силах отвести взгляд, пока она с улыбкой не обернулась и жестом не пригласила присесть рядом.

С тех пор я каждое утро прилетал к ее дому, и весь день проводил рядом с ней.

Мы купались, кормили дельфинов, летали на каких-то подобиях парапланов, и разговаривали. Разговаривали часами. Я — про свою земную жизнь, она — про свою работу синтез-биологом (точнее слова в русском не нашлось), про своих родителей и сестер, про удивительных дельфинов, чью культуру она изучает в качестве хобби.

Какие-то крохи знаний, полученных от Арлаты, я доносил до Саммерса, но большей частью все, что я узнавал, я хранил в тайне.

Сегодня мы провожали закат на берегу моря, сидя за небольшим столиком, и наслаждаясь каким-то сложным напитком, который Арлата наколдовала у синтезатора. Напиток не создавал ощущение алкогольного, но кружил голову не хуже шампанского, и, набравшись смелости, я пригласил ее потанцевать. Идея танца была ей незнакома, но она довольно быстро освоилась и позволила вести себя в медленном танго. Чувствуя запах ее волос, слегка касаясь ее щеки уголком своих губ, я просил небеса продлить этот момент как можно дольше. И в этот момент она, повернув голову, поцеловала меня…

Когда мы лежали обнаженные на берегу, отдыхая после любовных объятий, она вдруг сказала вслух:

— Астарта считает, что сейчас — самое время. Ты наиболее открыт. Если ты, конечно, хочешь.

— Хочу чего?

— Стать как я. Впустить в себя Астарту и стать ее частью одновременно. Мы не знали, возможна ли инициация взрослого, да еще и рожденного в другом мире, но Астарта считает, что именно ты и именно сейчас можешь быть инициирован.

— Кто такая Астарта?

— Сложно описать. Это как часть нас всех. Когда-то это был центральный… не могу найти слов. Скажем — суперкомпьютер, взаимодействующий с каждым с помощью имплантов. С тех пор многое изменилось — компьютера давно уже нет, и импланты не нужны. Это как часть нас самих, которая объединяет всех.

— Управляет вами?

— Нет, что ты. Зачем ей это? Астарта — как советник, который всегда рядом, как мост между разумами двух любых существ. С ее помощью я говорю с моими родителями, которые на другом континенте, и с дельфинами, и с биологами-коллегами.

— Так ты со мной была только ради этого? Чтобы Астарта получила ко мне доступ?

— О нет… что-ты… Не закрывайся. Я чувствую, что твой разум опять захлопывается в свою раковину. Я люблю тебя. Но сейчас для меня ты как … слепой… как глухонемой, который вот сейчас может прозреть и научиться говорить. Ты уже однажды открылся Астарте — она говорит, что это было возле корабля. Она взяла из твоего открытого разума все знания о вас — именно поэтому мы умеем говорить на вашем языке, хотя это и очень непривычно. Мы давно не пользуемся словами. Вслух невозможно сказать то, что думаешь. Я вот — не умею. Я столько хочу сказать, и не нахожу слов.

— Хорошо. Я верю тебе. И я люблю тебя. Ради тебя, давай. Я готов к этой вашей Астарте. Что мне надо делать?

— Не двигайся. И постарайся ни о чем не думать. Откройся мне, как пять минут назад, и как тогда, у корабля, когда ты сидел на траве.

Она припала своими губами к моим, одновременно с этим обхватив мои виски ладонями.

Через секунду мой мозг окатило теплой волной, и Астарта заговорила со мной.

Мечтали ли вы когда-либо о все понимающем друге и учителе? Который знает все, который готов принять тебя всегда таким, какой ты есть и дать совет тогда, когда тебе это нужно. Который всегда рядом. Это невозможно описать словами, но, похоже, что это именно то, что ищет в молитве любой верующий, ищет ребенок в своих родителях, все мы ищем в друзьях и любимых — и все это вместе.

«Теперь ты понимаешь?» — возник ряд образов в моей голове, окутанный теплым ощущением Арлаты. Это было больше, чем слова. Чистые эмоции, образы, сочетающие в себе все пять чувств. Мне действительно больше не были нужны слова, для общения.

***

Через два дня Астарта посоветовала мне вернуться, наконец, к кораблю. Увидев команду, я был поражен изменениям — от бывшей безалаберной веселости не осталось и следа. Подавленные чем-то ученые и собранные по-военному солдаты. Судя по всему, корабль постепенно готовился к отправлению.

Экспедиция сворачивалась. Дома стояли пустыми, почти все оборудование было погружено в корабль.

Саммерс встретил меня криком. Я оправдался перед ним только тем, что вживался в местную цивилизацию, согласно его же инструкциям, пытаясь найти физическую природу местных технологий.

— А, это теперь уже не так важно, — сказал он внезапно, — Пойдем.

Мы отошли по тропинке подальше от домов.

— Планы изменились, — продолжил он, — только прежде скажи, ты за эти дни так и не обнаружил технологии, с двойным применением — не оружие, но такие мирные технологии или машины, которые можно было бы использовать, скажем, для отражения агрессии?

— Нет. Совсем нет. Похоже, даже термин агрессия им не знаком. А зачем вам…, — и тут я понял зачем. И Саммрес увидел по глазам, что я понял.

«Астарта… неужели?»

«Да. Но мы справимся. Постепенно, но справимся. Они тоже когда-нибудь впустят в себя меня, и агрессия остановится»

«После того, как прольется кровь»

«Я постараюсь избежать этого».

Полковник продолжил:

— Мы представляем тут интересы Земли. Местные не готовы делится с нами технологиями и знаниями, а представь себе, насколько нужны нам эти самые синтезаторы еды, хотя бы. Сколько голодных смертей можно было бы предотвратить. У нас нет выбора. Мы должны колонизировать эту планету. Мы уже проработали тщательно весь план. Ты, с остальными учеными, летите на станцию. Мы остаемся. К моменту вашего возвращения мой отряд захватит континент. Пока остальные будут осознавать случившееся, с Земли стартует еще пять кораблей с войсками, крупнее нашего. Такой план прорабатывался, на случай агрессии со стороны местных через червоточину, но теперь ему найдется иное применение. Корабли уже готовы и находятся на подходе к станции «Объект».

«Астарта… почему мы так отягощены злом? Почему, найдя красивую хрупкую вещь, не наслаждаемся красотой, а думаем в первую очередь как ее захватить, или сломать, чтобы не досталась другим? Не отвечай. Не надо. Это глупый риторический вопрос… Мы словно разносим бациллы зла вокруг себя, заражая даже этот чистый мир.»

Но…

На каждый вирус, чтобы защититься, организм должен выработать антитела. Нечто, несущее в себе части вируса, но выступающее на защите организма, мира, вселенной.

— Полковник, тогда соберите ваших людей. Вам надо знать еще кое-что, что может скорректировать ваши планы. Я предпочел бы сказать это сразу всем шестерым.

— Хорошо. Через пять минут вон там, на поляне, — Саммерс быстрым шагом направился обратно к кораблю.

Я смотрел, как остальные члены экспедиции закончили погрузку и, прощаясь с планетой, заходят внутрь корабля.

Я знал, что если я не сделаю это сейчас, то уже не сделаю никогда. Пока я могу закрыть свой разум и не слушать, что хочет сказать Астарта. Пока она не изменила меня полностью. Пока во мне еще остается частица зла и ненависти. Сейчас я — идеальное антитело к земному вирусу ненависти и жажды власти.

Все шестеро спецназовцев собрались на поляне. Я вышел в центр. На секунду закрыл глаза. Потом выдохнул и сказал.

— Я не могу вам позволить разрушить этот мир.

— Ах ты крыса… — начал было Саммерс, но осекся, увидев в моих руках пистолеты.

Синтезатор материи на моем поясе мог производить все, что я могу в деталях представить. И впервые в истории планеты он сотворил оружие.

Спецназ умеет доставать оружие очень быстро. Но шесть целей в лучшие годы я умел поражать с близкой дистанции менее чем за две секунды.

Достать пистолет успел только последний. Его выстрел ушел в небо.

Я медленно брел к кораблю.

«Прости меня Астарта. Выбора не было»

«Мне не за что прощать тебя, и выбор есть всегда. Это твой выбор. Были и другие, но никто не знает, какой выбор был лучше.».

«Я должен продолжить начатое. Я должен лететь обратно к себе и остановить остальных»

«Это сделать проще, чем ты думаешь…»

***

Никто не спросил меня где полковник, когда я вернулся к старту корабля. Я даже не знаю, слышали ли остальные выстрелы в лесу, и предпочли сделать вид, что ничего не случилось, или действительно не в курсе того, что произошло.

Взлет прошел штатно, через пару часов мы прошли червоточину и вывалились в свое, обычное, пространство, рядом со станцией.

«Астарта?»

«Да, я здесь.»

«Но как? Излучение не проникает через проход.»

«Я же часть тебя. А ты часть меня. Мне не нужно никакое излучение. Я всегда буду рядом».

«Арлата?»

Волна тепла и любви в ответ.

«Я вернусь. Астарта подтвердит. Мне нужен только год.»

«Я знаю, я буду ждать».

***

Нас отпустили на Землю спустя месяц. Все это время шло расследование гибели полковника, но, в конце концов, власти были вынуждены признать мою версию, что самоубийственное желание полковника в одиночку воевать с целой планетой и его недооценка системы обороны чужой цивилизации окончились для него плачевно, но, слава богу, не привели к серьезному конфликту наших миров.

За это время предположения Астарты подтвердились — инициировать землян можно и во взрослом состоянии, в моменты не только радости, но и горя и отчаяния, которые на Земле случаются, увы, гораздо чаще. Я подарил Астарту кинозвезде Жоли еще в полете — у нее тоже случился роман на Дигее, и она тяжело переживала расставание. Вчера она звонила и рассказала, что они придумали, как передать Астарту целой куче людей во время ее очередного телеинтервью.

Найти массы людей в горе и отчаянии на Земле, оказалось не так уж и сложно. И превратить их отчаяние в надежду, с помощью Астарты — еще проще.

Теперь я не антитело к вирусу зла. Теперь я сам стал вирусом, но с противоположным знаком. По оценке Астарты, критическая масса людей, принявших ее, людей, постепенно очищающихся от ненависти, зла и отчаяния, накопится уже примерно через год, и тогда Землю ждет революционный скачок, а я получу моральное право вернуться к той, с которой постоянно общаюсь, невзирая на миллионы километров между нами.

Фактор веры

Фактор (от лат. Factor)
причина, движущая сила какого-либо процесса.
(англ. factor — агент, посредник)

(БСЭ)

Я ужасно не любил этот уже набивший оскомину штамп «Ему казалось, что жизнь проходит мимо него». Уверен, что тот, кто вставляет подобные строки в свои книги, внутри себя совершенно уверен, что мимо него-то уж точно никакая жизнь, как раз, не проходит. Если бы он действительно попытался ощутить состояние своего героя, то никогда бы не написал подобной ерунды. Герои дешевых романов, в чьи уста обычно вкладывается эта фраза, на самом деле, чувствуют совсем иное. Уж я-то знаю. Тебе не кажется, что жизнь проходит мимо — она вообще где угодно, но не здесь, не вокруг тебя. Ты словно муха, попавшая в клейстер — можно шевелиться и трепыхаться, но в непродолжительный период до твоей кончины тебя все равно будет окружать все та же липучая гадость, из которой нет шансов вырваться. Эта липкая белесая мерзость — отныне весь твой мир, вся твоя вселенная, а настоящая жизнь — где-то в другой вселенной. Чем больше ты шевелишься, тем глубже увязаешь в этой липкости, как в трясине.

Когда ты еще молод, то, кажется, что это только пока, на время, что ты только разочек окунешься в «нормальную» жизнь, а потом-то уж точно переделаешь ее во что-то уникальное, чему все остальные смогут только завидовать. Чуть позже становится понятно, что вот только тогда-то, в юности, ты и мог вырваться, когда только коснулся этой трясины. Когда еще нет привычной работы, окружения, кредитов и обещаний. С тех пор, чем больше ты погружался в жизнь, тем крепче влипал.

Да, я много раз слышал про кризис среднего возраста, но как назвать то ощущение, которое накатывает в 19 лет и не проходит в течение всей жизни? Причем тут средний возраст?

Я много читал в детстве. Всегда в прочитанных мной книгах, герои, к которым вообще хоть как-то применимо это слово, в своих приключениях посещали множество земель, городов, встречали на своем пути уйму интересных людей. Достаточно рано я ясно осознал, что в этих книгах я был бы не более чем неизвестным крестьянином, из безымянной деревни, которого чуть было не сшибла по пути лошадь главного героя. Человеку типа меня в романах уделялось не более одной строчки. Хоть один автор задумывался, каково живется вот таким, даже не второстепенным, а просто фоновым, персонажам?

Я хожу ежедневно на работу, выбираюсь иногда на выходные в кино или на тусовки с друзьями, и прекрасно понимаю, что именно так и будет протекать моя жизнь в ближайшие лет пятьдесят, аккурат до собственных поминок. Я никогда не был за пределами своего города, не считая шашлыков в ближайшем к городу лесу, и, тем более, никогда не был за границей, но понимаю, что даже если выбью из начальства долгожданный отпуск и накоплю денег, то тривиальная поездка в Турцию в качестве объекта, тщательно опекаемого туроператором, ничуть не изменит ни мой кругозор, ни мою жизнь.

Я даже загранпаспорт сделал когда-то, но так и не решился поехать. Для собственного успокоения я ношу его с собой, надеясь, что может быть когда-нибудь…, хотя мозгами понимаю, что никогда. Примерно из тех же предпосылок я когда-то купил абонемент в фитнесс центр, считая, что это изменит мою жизнь, и из теряющего молодость персонажа с появляющимся брюшком я чудесным образом превращусь в подтянутого плейбоя. Однако, нерегулярные посещения спортзала, как выяснилось, очень лихо вписались в окружающую серую действительность и только стали еще одним засасывающим куском трясины.

Обо всем этом я думаю, стоя в очереди в авиакассу за билетами для босса. Еще недавно мне казалось, что я как-то выделяюсь среди остальной сотни сотрудников в отделе и что нужность моей работы достаточно очевидна — и вот меня, вместо заболевшего завхоза, отправляют постоять за билетами, показывая, что правильное мое определение в этом офисе — «мальчик на побегушках». И ничего, ровно ничего не изменится, смени я этот офис на другой. Я стою за билетами в далекое и неведомое место под названием «Гонконг», в котором со стопроцентной вероятностью никогда в жизни не окажусь и о котором знаю только то, что диктовал школьный учитель географии. Потому что во вселенной моей жизни таких мест нет. В ней есть только трясина мутного тошнотворно склизкого киселя, в котором я завяз навсегда.

Я смотрю на пьяного в дым бомжа, мутно взирающего на окружающую его действительность из грязного угла вокзала, и понимаю, что, на самом деле, разница между ним и мной только в чуть более лояльном отношении окружающих. Я также смотрю как где-то, в другой вселенной, происходит чья-то жизнь, не имея возможности принять в ней какое-либо значимое участие.

Не то, чтобы ранее мысли об отсутствии жизни в моей жизни не приходили мне в голову, — я понимаю, что, так или иначе, думал об этом постоянно, но именно в этот момент я осознаю свое место в этом мире. Прилипшая муха. Это ощущение достаточно пронзительно — как игла вдоль всего позвоночника, впивающаяся в мозг. Полагаю, именно в таких случаях другие люди подумывают о том, как бы закончить свою жизнь самоубийством, однако мне, наверное, даже нечего «заканчивать». Я стою ошарашенный и одурманенный этим осознанием собственной ничтожности, словно во сне, наблюдая за тем, как мои руки, вслед за деньгами, суют в окошко кассы вместо паспорта босса мой собственный загранпаспорт.

Где-то внутри мое «Я» съеживается от ужаса и леденящие мурашки, взобравшиеся по спинному мозгу в голову, шепчут мне: «Что же ты делаешь». Но, кто-то еще — тот, кто зачем-то завладел моей головой в данный момент нагибается и спрашивает женщину в окошке кассы: «А нельзя ли билет на сегодня, на ближайший рейс?»

В итоге я с билетами в Гонконг в руках сижу и дрожу от ужаса в зале ожидания аэропорта, пытаясь осознать, что же именно я сделал и, главное, зачем. До начала регистрации на рейс я так и не могу в себе разобраться, равно как и не могу избавиться от липких объятий страха. У меня есть смутное ощущение, что как только я признал, что до сих пор так и не начал жить, и от омерзения отрекся от самого себя, в меня вселился какой-то демон, запустивший во мне программу самоликвидации. У меня липкие ладони и ватные ноги, пульс стучит в ушах. Возможно поэтому, видя мое состояние, пограничник очень долго и пристально изучает мой паспорт, но, все-таки, шмякает в него штамп и отпускает в неизвестное пространство заграницы.

Я так и не выхожу из шокового состояния до самого взлета, а потом, неожиданно для самого себя, забываюсь в спасительном сне. Хотя нельзя исключать вероятность, что я просто потерял сознание. Пришел в себя я только когда меня нежно, но настойчиво теребила стюардесса, приглашая покинуть салон самолета. Я прилетел в Гонконг.

Ощущая в голове странную пустоту и прохладу, я брожу среди ожидающих багаж других пассажиров моего рейса, пытаясь понять: кто он, человек, который прилетает в Гонконг». Настоящий я просто не мог здесь оказаться и сделать то, что я сделал, поэтому, очевидно, что в Гонконг прилетел какой-то другой «Я». Какой он? Деловой господин, в костюме, или расхлябанный турист в отпуске? Стоя перед лентой транспортера, на котором крутятся чемоданы, я думаю о том, с какой сумкой тот, «не совсем Я» мог бы прилететь сюда, и вдруг в этот момент вижу ее. Небольшая черная сумка, которую вполне можно было бы взять и в салон самолета, а не сдавать в багаж. Я чувствую, что мог бы прилететь именно с ней, если бы я был тем человеком, который часто летает в Гонконг. Я беру сумку с транспортера и иду к выходу.

На выходе, неожиданно для себя, я вижу дополнительный контроль багажа — китаянка тщательно сверяет наклейки на чемоданах с билетами, и во мне уже что-то сжимается в ожидании того, что может ждать меня через несколько секунд. Однако, несмотря на отключившийся мозг, мои ноги продолжают уверенно идти к выходу, а руки так уверено катят за собой этот маленький чемоданчик, что китаянка лишь скользит по мне взглядом, вероятно принимая чемодан за ручную кладь, и пропускает к выходу.

Я выхожу в шумный зал, наполненный непривычным душным и плотным воздухом, с которым не справляются даже мощные кондиционеры.

Среди толпы встречающих мой взгляд сразу вылавливает табличку на родном языке. «Mr Алексей Кленов», — отпечатано на картонке, которую держит в руках китаец в идеальном черном костюме и белоснежной рубашке. Именно в этот момент я внезапно понимаю, что, выпрыгнув из своей предыдущей жизни мне теперь просто необходимо найти чью-то иную. Я, с украденным чемоданом, теперь должен украсть чью-то жизнь. Это мой единственный шанс. Уверенно подхожу к обладателю таблички и киваю ему. Китаец моментально расплывается в услужливой улыбке, выхватывает у меня из рук чемодан, и, уверенно расталкивая толпу, пробивает для меня дорогу к выходу.

На парковке меня, оказывается, ждет большая черная иномарка. Я не успеваю увидеть марку, потому что проворный водитель шустро зашвыривает мой чемодан в багажник и успевает распахнуть передо мной дверцу заднего сидения.

Я никогда не ездил в машинах такого класса, тем более на заднем сидении, глядя из тишины салона на проплывающий мимо чужеземный пейзаж через наглухо тонированное стекло. Где-то, внутри себя, я представляю собой сжатую до невозможности пружину, начиненную липким ужасом того, что может ждать меня впереди. Мое воображение рисует передо мной картины одну ужаснее другой — от гонконгской тюрьмы за попытку выдать себя за другого, до российского СИЗО, за кражу денег на авиабилет у собственного босса. Ведь наверняка у настоящего Алексея Кленова есть телефон водителя и вот-вот, не найдя встречающего, он сейчас позвонит ему и мой подлог выяснится.

Однако, кто-то другой во мне наблюдает за происходящим с каким-то очень спокойным любопытством, насыщенным абсолютной пуленепробиваемой уверенностью, что все будет хорошо. Постепенно мои нервы успокаиваются, или, скорее, паника просто затаивается где-то глубоко-глубоко внутри. Когда мы проезжаем несколько рядов колючей проволоки и два КПП с автоматчиками, на каждом из которых офицер внимательно изучает документы у водителя, удостаивая меня лишь коротким взглядом, я уже не паникую. Все просто чудесно. Я попал как муха в мухоловку. «Или как муравьед в муравейник» — говорит мой новый внутренний голос.

Лимузин останавливается у приземистого одноэтажного безликого здания из серого бетона, водитель услужливо распахивает передо мной дверцу и, невероятным образом успевая достать из багажника мой чемодан, оказаться перед дверями здания ровно на секунду раньше меня. Внутри нас ждет еще один пост охраны, которая опять долго сверяет с чем-то у себя в компьютере документы, протянутые водителем, но не удостаивает меня вниманием. Меня просят посмотреть в небольшую камеру, стоящую на столе охраны, и через минуту мне выдают бейджик, с надписью «Alexey Klenov», моим фото и кучей непонятных мне иероглифов.

В конце небольшого фойе я обнаруживаю целый ряд лифтов. Судя по всему, это здание относится к тем, что росли не ввысь, а вглубь. В лифте всего шесть кнопок, обозначенных не цифрами, а буквами латинского алфавита. Мой водитель нажимает букву F и лифт резво разгоняется вниз. Слишком резво, для того, чтобы просто проехать вниз всего шесть этажей.

Мы опускаемся долго. По моей оценке, не менее двух минут. Наконец, двери лифта открываются в какую-то немыслимую белизну. После полумрака машины и фойе здания, резкий свет тут режет глаза, и я невольно зажмуриваюсь.

Стены этого подземного сооружения стерильно белые, полы блестят белоснежным мрамором. Мне сразу на ум приходит сравнение с больницей или химической лабораторией, и как видно не зря. Пока мы проходим несколько закрытых стеклянных дверей, возле каждой из которых мне приходится прикладывать свой бейдж-пропуск к электронным замкам, я искоса посматриваю в прозрачные окошки боковых дверей и вижу там людей в белых халатах и капюшонах, сидящих за белоснежными столами в окружении очень дорого выглядящих приборов. В моем мозгу по кругу бегают всего две мысли, схожих по звучанию, но несколько разных по сути: «Господи, куда я попал» и «Все, я попал».

Примерно на середине пути, мой водитель перепоручает меня двум китайским молодцам в кристально чистых белых халатах с капюшонами, один из которых подхватывает мой чемодан, а второй выдает белый халат, белые же брюки, которые я натягиваю поверх своих брюк, и такие же стерильно-белоснежные бахилы из плотного пластика. Все это происходит в абсолютной тишине — никто не говорит ни звука. Даже водитель, прощаясь, делает короткий поклон и, молча, удаляется.

Втроем мы опять идем длинными коридорами еще несколько минут. В конце концов, мое путешествие по белоснежным подземельям заканчивается в большом зале, где меня ожидают еще двое китайцев, в которых неуловимо проскакивала некоторая самоуверенность, присущая только руководителям компаний и государственным чиновникам. На своей старой работе я научился чувствовать таких людей на интуитивном уровне.

Один из них, тот, что был попредставительнее и существенно потолще второго, подскочил ко мне и с каким-то труднообъяснимым для меня жаром пожал мою руку. Так обычно встречают либо старых друзей, с которыми давно не виделись, либо людей, которым ты должен много денег. Наконец, в первый раз за все мое пребывание в этой стране, со мной кто-то заговорил:

— Добрый день, мистер Кленов. Рады, что вы смогли добраться до нас так быстро. Что ж, не будем терять времени, тем более что оно, как вы знаете, оно нас несколько поджимает. Давайте, для начала, покончим с формальностями, — в этот момент второй пододвинул ко мне несколько листов с мелким текстом в две колонки, — Это наше с вами соглашение, которое, естественно, ни вы, ни мы не должны предавать огласке. Прочитайте и подпишите — там отражены все пункты, о которых мы с вами уже договаривались. После этого мы сможем продолжать.

Я взял в руки листы. На них в левой колонке был мелкий английский текст, а правая колонка состояла сплошь из иероглифов. Я пробежал глазами английский текст, затем машинально, сравнил его с китайским, и, кивнув, подписал листы. Смысл текста, причем в обеих редакциях, был мне понятен — и в тот момент меня несколько удивляло не содержание текста, а, скорее, тот факт, что я бегло прочитал английский текст, хотя никогда не отличался хорошим знанием языка, а также понял написанное по-китайски. Впрочем, пузатый китаец ведь тоже только что общался со мной на чистом английском — и я понимал его без каких-либо затруднений.

Где-то, внутри моего мозга бился в истерике маленький человечек, пытавшийся докричаться до сознания того, нового меня, что привык летать в Гонконг как домой, ездить на лимузинах и спокойно говорить на трех языках, включая китайский. Тот, старый, в чем-то имеющий больше прав на существование, «Я» вопил, призывая вдуматься в смысл подписанного соглашения: «Какой эксперимент? Что ты подписал только что — ты вообще читал? А если тебя теперь нашинкуют на органы в этой подземной лаборатории?» Но тот, кто спокойно выдавал себя за Алексея Кленова, игнорируя этот внутренний шум, уверенно прошел за двумя белоснежными провожатыми в соседнюю комнату, более напоминавшую больничную палату класса «люкс», которую, однако, разрабатывал тот же любитель стиля «альбинос» в интерьерном дизайне.

Почему-то, я тоже чувствовал, что время действительно поджимает.

— В этой палате вы проведете ближайшие сутки. Затем, мы поселим вас в отель неподалеку, где вы проведете еще три дня, как мы и договаривались, чтобы убедится, что не возникло никаких нежелательных осложнений. Впрочем, мы уверены, что все будет в порядке — это, скорее, перестраховка. Оговоренная сумма поступит на ваш счет сразу по вашему выходу из этой палаты, так что к моменту вашего заселения в отель, вы уже сможете воспользоваться этими деньгами, — объяснял очередной белоснежный китаец. Признаться, весь персонал этого заведения, состоящий, почему-то из одних мужчин, уже весь был для меня на одно лицо.

Я отметил, что мой чемодан также внесли в палату и осторожно поставили недалеко от кровати. Интересно, — почему его не закутали в белое?

Я кивнул своим провожатым, и их мигом сменила толпа суетящихся медицинских работников — у меня взяли анализ крови, причем дважды — из пальца и из вены. Взяли даже мазок слюны. После этого, в комнату вкатили небольшой металлический чемоданчик на передвижном столике. Судя по напряженности, возникшей в воздухе, этот чемоданчик был ключом ко всему происходящему. Один из тех, кто сопровождал чемоданчик подошел к моей кровати, поклонился мне, и медленно, с акцентом, сказал на английском: «Мистер Кленоу, ваше самообладание восхищает меня. Позвольте, я вам все-таки детально поясню, что тут будет происходить. Как вы уже знаете, вы, возможно, единственный человек на планете, чья кровь не восприимчива к этому Вирусу.» В речи этого врача было отчетливо слышно, что слово «Вирус» он явно произносит с большой буквы. Видимо, предполагалось, что я должен знать, о каком именно вирусе идет речь. Китаец, между тем продолжал: «Мы сейчас введем вам несколько модифицированный вирус — у него удалена способность к заражению других. Грубо говоря, вы будете носителем вируса, и будь вы обычным человеком — вы бы заболели, но, при этом, вы будете абсолютно не заразны. По нашей оценке, менее чем за сутки, ваш удивительный организм полностью уничтожит вирус в вашей крови, а мы, отслеживая этот процесс, попытаемся понять этот механизм и изготовить вакцину против настоящего вируса». Я кивнул ему, в знак того, что все понял.

В этот момент моя правая рука непроизвольно дернулась — это старая часть меня, кричащая: «Опомнись, ты ведь не он. Ты же сейчас просто сдохнешь от этой заразы», — попыталась взять контроль над телом и предпринять бессмысленную попытку к бегству. Я лишь ухмыльнулся этим жалким потугам и по просьбе врачей закатал правый рукав.

Из чемоданчика извлекли прозрачную колбу с бесцветной жидкостью и вставили ее в пистолет для инъекций. Почему-то, благодаря голливудским стереотипам, я был уверен, что ампула со смертельным вирусом должна быть непременно ядовито-зеленого цвета.

Пневмошприц прислонили к плечу и с небольшим щелчком, практически без боли, жидкость из ампулы вспрыснулась мне под кожу.

В данный момент во мне словно существовало три независимых человека. Один, старый я, бился где-то в истерике на заднем плане. Второй, тот, чью жизнь я выбрал сознательно — был абсолютно самоуверен и явно знал конечную цель всех своих поступков. Он практически не нервничал по поводу произошедшего только что, однако явно торопился. По его мнению, нам всем стоило что-то успеть сделать, до того, как произойдет какое-то еще событие. Третий я, бывший словно связующим звеном между мной старым и новым — наверное, именно эта часть и была в чем-то «настоящим» мной — словно сторонний наблюдатель с любопытством смотрел за происходящим и гадал «зачем же я все это делаю».

Между тем, назойливый китайский врач продолжил свою лекцию:

— Как вы, в общих чертах, уже знаете, вирус очень быстродействующий. Нормальный человек чувствует первые симптомы уже через десять-пятнадцать минут после заражения, через полчаса он уже заходится кашлем, а через час-полтора впадает в кому со смертельным исходом. Пока вы — единственный человек, который легко избежит этой участи, имея вирус в крови. Первый анализ мы возьмем через двадцать минут, когда вирус, по идее, должен будет полностью овладеть организмом и ваша иммунная система начнет с ним бороться.

Я опять кивнул и откинулся на подушки. Все врачи, наконец, покинули палату, хотя, за полупрозрачным стеклом напротив, по-прежнему оставались дежурить двое — я видел их лица, подсвеченные призрачным светом мониторов. Вероятно, они отслеживали показания многочисленных датчиков, которыми буквально облепили мое тело.

«Все-таки интересно», — спокойно думал я, заложив руки за голову и глядя в безупречно-белый потолок, — «что же это за организация?» Судя по колючей проволоке, многочисленным КПП и автоматчикам, это нечто, имеющее отношение к государству и к армии. Это значит, что простыми вирусами тут вряд ли занимаются. Впрочем, и вакцинами, для массовой защиты населения тоже. Скорее всего, речь идет о боевом вирусе, а разработанной вакциной, в случае чего, воспользуется очень ограниченное число людей, имеющих либо власть, либо деньги, либо, чаще всего, и то и другое.

Любопытно…

Я закрыл глаза и расслабился. Возможно, даже задремал. Проснулся я от того, что маленький человечек внутри меня заходился кашлем. Это для него введенный мне вирус был смертелен. Это он был реальным человеком, с обычной работой, с нормальными человеческими радостями и болезнями. Я же — персонаж, созданный верой и его воображением. Вирус против идеи, фантазии и веры — бессилен.

Я флегматично подождал, пока некто внутри меня издал предсмертный хрип и замолк навсегда. После этого, я потянулся на кровати и встал. Наконец-то я стал свободен. Свободен от прежней жизни, которую даже я сам не осмеливался назвать жизнью. Свободен от стереотипов, навязываемых с детства, свободен от сомнений, от условностей, и даже от понятий добра и зла. Во мне осталась только вера. Вера в нового себя. Все остальное было убито жестоким вирусом.

Я заметил, что за стеклом напротив явно возникла какая-то суета. Несколько человек вбежали в комнату наблюдателей за стеклом, потрясая какой-то бумажкой. Спустя минуту, ко мне в палату вбежал взволнованный китаец — на сей раз уже не только в капюшоне, но и в медицинской маске.

— Простите, мистер Кленов, что-то не так с вашим анализом крови, — затараторил он, — мы не находим у вас в крови тех маркеров, которые раньше были. Честно говоря, ваш анализ вообще не совсем обычный… Возможно, кто-то допустил ошибку, когда брал анализ. Если не возражаете, мы сейчас сделаем еще один…

Говоря все это, врач с волнением наблюдал за мной, вероятно ища симптомы болезни. Я усмехнулся и краем глаза отметил, что кучка специалистов за стеклом получила еще один повод для волнения от вбежавшего с выпученными глазами сотрудника. Один из сидящих у монитора включил громкую связь и что-то быстро заговорил на кантонском диалекте. Вероятно, предполагалось, что я его не должен понимать: «Это не тот, кто нам нужен, Ли. Мистер Кленов найден в аэропорте мертвым. Говорят — сердечный приступ. Этот человек — не тот, за кого себя выдает».

Судя по всему, эта новость уже облетела существенную часть подземного комплекса, так как в это время большие двери в торце моей палаты распахнулись, и я увидел, что за ними располагалась целая огромная лаборатория в сотни квадратных метров, и сейчас в ее дверях столпилось несколько десятков человек, с изумлением глядящих на меня. На того, кто выжил, хотя должен был уже умереть.

Что ж, пришла пора вскрыть карты.

Я ощущал вирус в своей крови так же ясно, как если бы он лежал передо мной на предметном стекле микроскопа. Я вообще, при желании, легко мог почувствовать каждую клетку своего организма, и, что удивительно, мог заставить ее делать именно то, что мне нужно. Легко контролировать свое тело, когда вы состоите из сплошной веры в самого себя. Также я мог заставить делать то, что мне было нужно, этот маленький кастрированный комочек из аминокислот, который местные врачи именовали с большой буквы — «Вирус». Вирус был жалким. Его заперли внутри меня, приговорили к казни и перекрыли все пути наружу, и я подарил этому созданию часть себя — присоединил к нему небольшой кусочек веры — и… отпустил.

Неторопливо подойдя к стоявшему напротив меня китайцу, смотревшему на меня раскосыми выпученными глазами, словно кролик на подползающего питона, я медленно стянул с него маску. А затем кашлянул. Это был скорее деликатный кашель напоминающего о себе посетителя кабинета босса, чем кашель больного. Такой кашель, который в книжках принято обозначать как «Кхм-кхм». Однако, врач напротив меня побледнел, еще больше округлил глаза, мигом превратившись из азиата в вполне сносного европейца, и побежал к дверям.

Ему не хватило буквально каких-то двух метров. Кашель подкосил его, словно ему подставили подножку, и он рухнул на руки сотрудников, стоящих у двери. Его тело задергалось в приступах кашля, а, затем, издало какой-то жуткий хрип и обмякло. Только в этот момент подхватившие его на руки лаборанты решили отбросить его от себя, и в ужасе ломанулись из комнаты. Возникла толчея и последовавшая за ней паника, в которой сначала раздались крики и ругань, а затем все слова и вопли захлебнулись в кашле.

Внутри каждого врача, пусть даже законченного циника, разрабатывающего смертоносные вирусы для армии и хладнокровно смотрящего на часы, отслеживая смерть очередного подопытного, живет добрый и милосердный ребенок, который уверен, что когда-нибудь за все, что он делает, будет расплата. Он с детства приучен к мысли, что за шалостью или подлостью, чаще всего следует наказание. Где-то, на краю своего сознания, каждый из этих врачей боялся именно этого — что в один прекрасный момент, из-за нелепой случайности, какая-нибудь зараза вырвется и убьет его максимально изощренным способом. Сейчас их убивал не вирус. Их убивал страх и своя же вера в возмездие. Подобно мастеру-лекарю, которому ученик вместо яда подсунул чистую воду, в которой мастер не смог опознать яд и умер — все носители белых халатов вокруг меня умирали из-за собственной уверенности в неизбежности своей смерти.

Я распространял не обычный биологический вирус. Я, состоящий из веры, созданный верой в себя, изменил вирус так, что теперь он проникал не в тело, а в души.

Пока вирус страха вместе с паникой распространялся за дверями лаборатории, я подошел к своему чемодану, перетащил его на кровать и раскрыл его. Я уже знал, что я там увижу, поэтому нисколько не удивился ровным пачкам пятисотевровых бумажек, которыми было забито все пространство чемодана. Этого должно было хватить для начала.

Я закрыл чемодан и внимательно осмотрелся. В соседней комнате-лаборатории на полу лежали лишь трупы, однако, за стеклом, там, где за компьютерами сидели наблюдатели, я видел одно лицо, в ужасе смотревшее на меня. Это была девушка — теперь я видел ее четко, так как в комнате за стеклом кто-то зажег свет. Молодая, и даже вполне красивая девушка, судя по возрасту, даже не врач, а, скорее, медсестра. Вирус обошел ее, как обошел бы любого другого не уверенного в собственной вине.

Я надеялся на это — что тут все-таки найдется кто-то, чья вера в добро и милосердие больше циничного желания сделать вирус поопаснее за соответствующее денежное вознаграждение. Пока, она единственная, кто смог пройти мой тест на человечность. Чтобы испуг девушки не сыграл с ней злую шутку и не заставил, в конце концов, закончить жизнь так же как ее коллеги, я улыбнулся и подмигнул ей. В данной ситуации, это, наверное, выглядело дико, но иногда такие простые и нестандартные жесты способны вывести мозг из ступора.

Я, аккуратно перешагивая через тела, вышел в комнату-лабораторию, и из нее в общий коридор. Вирус и тут уже прошелся своей остро наточенной косой — некоторые боковые двери были открыты, тела лежали в коридорах, на порогах, на столах лабораторий. В комплексе царила тишина. Не было даже рева сирен, как, опять-таки, я ожидал благодаря голливудским штампам. Я медленно шел по коридору, когда услышал сзади торопливые шаги, металлический щелчок бойка и взволнованный, дрожащий крик на китайском: «Стой!»

Я остановился и медленно обернулся. Метрах в десяти от меня стояла та самая медсестра, сжимая двумя руками неизвестно откуда взявшийся пистолет. Несмотря на то, что она явно боялась меня, пистолет в ее руках практически не дрожал.

— Я не могу позволить тебе выйти наружу. Ты же убьешь всех, — словно оправдываясь, говорила она, пытаясь набраться решимости, чтобы нажать курок.

«Молодец, девочка», — подумал я про себя. Ничего другого я и не ожидал от тебя, после того как вирус тебя пощадил. Иначе бы ты и не была бы жива, если бы не попыталась сейчас остановить меня.

— Нет — никому снаружи этого здания вирус не угрожает, — чуть улыбнувшись, ответил я ей, — во-первых, он вообще бесследно исчезнет через тридцать минут — так уж он запрограммирован, а во-вторых, он не смертелен, в чем ты сама можешь убедиться на собственном примере. Он убивает только тех, кто уверен, что этот вирус обязан убивать. Я уверяю тебя, что даже охрана на входе сейчас преспокойно стоит на своем посту, даже не подозревая ни о каком смертельном вирусе. Девушка неуверенно смотрела на меня, нервно облизывая губы. Ей хотелось бы верить в мои слова, но она все еще сомневалась.

— Ты знаешь, что вирусы становятся опасными, мутируя в организме, особенно, если этот организм заражен еще чем-либо. Этот вирус мутировал в головах тех, кто был заражен верой именно в такое возмездие за совершенное им зло. Впрочем, ты можешь пойти за мной, и убедится в правдивости моих слов. Если там, снаружи, из-за меня умрет хоть один человек, ты можешь пустить мне пулю в затылок.

Я повернулся и пошел дальше, слыша тихие шаги за спиной. Впереди меня ждало три вооруженных поста охраны. Я не боялся за себя — все смертное во мне, равно как и все способное боятся или сомневаться, умерло там — в белоснежной палате, но вот девушка могла пострадать. Перед лифтами я остановился и сказал, не оборачиваясь.

— Послушай. Там, наверху, охрана может немного неправильно понять мое появление — возможно, даже будет стрельба. Если тебя не затруднит, поднимись на соседнем лифте. Я не успею сбежать за это время, а ты не будешь нервничать, находясь в одном лифте со мной, и не попадешь под случайную пулю.

Я, не оборачиваясь, знал, что она кивнула…

***

Когда я миновал двери комплекса, она догнала меня и протянула пистолет. Я удивленно поднял брови, и вопросительно посмотрел на нее. Девушка пожала плечами.

— Я все равно видела, что эти штуки против тебя бесполезны. Он ведь профессионал, и не мог промахнуться по тебе в упор восемь раз из восьми, однако сделал это. И… спасибо, за то, что сдержал обещание и оставил их в живых.

— Не за что. Я ведь действительно не убийца.

— Да. Я, почему-то, тебе верю.

«Зачем же тогда ты идешь за мной, девочка, если уже не считаешь нужным держать меня на мушке», — хотел спросить я, но, кажется, я и так уже знал ответ.

— Как тебя зовут?

— Мэй Лин. Мэй, — сказала она, глядя мне в глаза.

— Мэй. А не знаешь ли ты какой-нибудь уединенный монастырь не слишком далеко отсюда? Я бы хотел поговорить с настоятелем. Возможно, он захочет помочь мне, после того, как я расскажу ему о своих планах. Возможно и тебя это также убедит, что я не желаю ничего плохого этому миру.

Она задумалась на секунду и кивнула:

— Да, наверное, я знаю такой. Я отвезу тебя.

— Спасибо. А теперь постой здесь, я поговорю с охраной на следующем посту.

Пока я шел к начавшему проявлять беспокойство охраннику на КПП, я мысленно продолжал раскручивать спиральку вируса внутри меня. Этот вирус привык уничтожать. Уничтожать быстро и эффективно. Заставить его уничтожать не все без разбору, а строго определенные клетки — задача достаточно простая. Я видел, как сделать это так же просто, как видишь выход из небольшого лабиринта, глядя не него сверху, а не бродя среди высоких стен внутри. А можно ли заставить вирус созидать? Восстанавливать клетки, причем так же быстро, как он до этого разрушал их? Над этим следовало поработать. И, однозначно, в вирус надо добавить еще больше веры…

***

Спустя год.

— Учитель, там опять говорят о «Панацее», — послушник в яркой одежде, для цвета которой в китайском языке, как ни странно, до сих пор нет соответствующего прилагательного, сделал звук телевизора громче.

«Согласно последним сообщениям ученых из медицинского центра «Новартис», новый вирус, уже получивший в средствах массовой информации название «Панацея» вновь проявил себя с неожиданной стороны. Вслед за способностью полностью уничтожать раковые клетки, в результате чего проблема онкологических заболеваний была решена сама собой за короткий срок, и вслед за подтвержденной недавно крайней враждебностью вируса по отношению к возбудителям Гепатита и СПИДа, ученые предполагают, что в результате последней мутации «Панацея» способна сильно повышать скорость регенерации тканей у детей. Документально подтверждено уже несколько фактов, когда дети, имеющие в крови следы вируса и получившие из-за несчастных случаев настолько серьезные травмы, что в обычном случае практически не имели шансов выжить, были выписаны из больниц уже через сутки. Раны и переломы, по словам врачей, срастались у них буквально на глазах. По оценкам экспертов, на данный момент носителем вируса уже является практически 80% населения Земли.

Ученые до сих пор не могут объяснить ни причины возникновения вируса «Панацея», ни механизм его действия, ни, тем более, предсказать дальнейшие изменения вируса и их последствия. Медицина также бессильна и в вопросе разработки вакцины против этого вируса, прочем, целесообразность этих работ критически оценивают правительства множества развитых стран, ибо до сих пор не зафиксировано ни одного случая смерти зараженных «Панацеей», зато отмечено огромное количество случаев излечения раковых больных, буквально уже стоявших на пороге смерти».

Я убавил звук и откинулся в кресле. Кивнул послушнику, все еще стоявшему в позе ожидания

— Хорошо. Послушай, попроси старого Ли заварить мне чаю. И позови начальника PR службы.

Послушник кивнул и бесшумно скользнул за дверь.

«Медицина бессильна» — в последнее время эта фраза все чаще звучит в эфире. Наконец, они это признали. Медицинская наука давно стала сводом пустых правил, с тех пор, как в медицинских университетах забыли то, что лет сто назад знал каждый сельский врач. Вера лечит человека куда эффективнее лекарств и врачебного искусства. Когда-то, мой прадед, работавший в войну хирургом в госпитале, придумал, казалось бы, бессмысленную вещь. Тем больным и раненным, кто уже стоял одной ногой в могиле и в чьем случае «медицина была бессильна» он давал «очень редкое американское сильное лекарство» — белый порошок. И подавляющее большинство тех, кто, согласно мнению врачей уже не мог выздороветь, после приема этого редчайшего лекарства вставали на ноги. Только потом, десятки лет спустя, своим внукам, старый дед рассказывал, как ночами толок в ступке простой мел и разбавлял его капелькой соли. Основным компонентом чудодейственного лекарства была вера. Не вера в бога — нет. Чистая вера в добро, любовь и справедливость.

Вера сделала человека — человеком. В безликой вселенной, разложенной на формулы и законы, нигде нет места таким понятиям как справедливость, добро, милосердие. Вы нигде не найдете атома справедливости, кванта добра или молекулы жалости. Но именно надежда и вера в их существование делают их реальными и позволяют человеку перестать быть животным. Именно уверенность в том, что справедливость, добро и милосердие не просто есть во Вселенной, но даже управляют ею, дают человеку саму возможность существовать — если бы их не существовало, то зачем тогда жить? Забывая про это, самое главное отличие человека от животного, наука перешла от познания вселенной к копанию в маленькой песочнице ограниченных человеческих знаний. Они пытаются разложить вирус, не существующий в пространстве микроскопа, на составные части и узнать законы, по которым он действует, подобно ребенку, разбивающему папины часы молотком, в надежде найти в них то живое, что издает «тик-так».

Вошел Сэм, руководитель PR службы моей компании, которая так и не получила никакого названия, быстро пожал мне руку и плюхнулся в кресло напротив.

— Привет.

— Привет, Сэм. Спасибо что так быстро. Мне кажется, настало время пустить слух про следующую мутацию нашей Панацеи. Я тебе уже упоминал вскользь как-то об этой идее. Теперь Панацея научится блокировать мозг от воздействия наркотических веществ — практически всех, включая алкоголь. Поступающие в кровь наркотики просто перестанут доходить до мозга. Грубо говоря, вред для организма прежний, но кайфа — никакого. Как обычно, постарайся пустить слух сразу из нескольких источников, как будут обнаружены первые случаи. Я тебе чуть позже дам адреса клиник, где впервые это свойство проявит себя.

Сэм рассмеялся.

— Ха-ха… Могу поклясться, что вот после этого, на исследования вакцины против Панацеи будут брошены миллиарды.

— Угу, заодно, предполагаю, через некоторое время бесплодных попыток обуздать вирус, неожиданным образом сменится правительство в некоторых странах. Мир в любом случае уже не будет прежним. Передай аналитикам, чтобы подумали, кстати, как на этом факте заработать денег, а то наш зарплатный фонд опять подходит к концу.

— О'кей. Как, кстати, твой малыш, как Мэй? Я в последнее время все никак не найду время заглянуть к ним с очередной погремушкой.

— О… Спасибо, — я улыбнулся, — он быстро растет. Еще чуть помедлишь, и погремушка уже будет не нужна. Даже не знаю, успею ли я сделать все что нужно до того, как настанет время передать этот мир ему.

Сэм довольно хмыкнул и встал, потирал руки от предвкушения будущей работы. Я задумчиво посмотрел ему вслед. Потрясающе, как быстро вокруг меня собралась команда людей, способных работать не за деньги, а за идею, просто потому, что им нравится такая работа. Спецслужбы могут долго пытаться найти источник вируса и слухов о нем — мои люди были неподкупны, потому что деньги не играли для них никакой роли после того, как они поняли, чем будут заниматься.

Послушник монастыря принес чай и остановился в нерешительности в дверях. Они только год учатся у меня, но уже способны силой веры не только останавливать пущенные в них пули, но и вскипятить воду в чайнике без огня, просто поднеся к нему руки. При этом, им не пришлось убивать себя — они просто начинали верить. Сначала в меня, а потом уже, с удивлением и радостью — в себя. Что же они смогут через десять лет? Мир точно изменится. И я — только песчинка, что столкнула первый камень лавины.

Еще год назад, мне казалось, что я сам создал нового себя своей верой, решив в один прекрасный момент, что старый я должен перестать существовать. Теперь, когда я научился тоньше чувствовать мир, я понимаю, что мои усилия мало что меняли. Люди, слыша каждый день о новых эпидемиях, о распространении наркомании, о СПИДе, о бесконечных смертях, в конце концов, продолжали верить в справедливость. Человечество верило и надеялось, что просто обязано было появиться что-то или кто-то, кто изменит мир и защитит человечество. Природа не терпит пустоты — если есть вера, всегда появляется объект. Я был призван всем человечеством. Я — новый бог века технологий. Я живу за счет чужой веры, но при этом мне не нужны ни храмы, ни жрецы. Достаточно просто иррациональной и необъяснимой надежды человечества на лучшее.

Солдат и Ведьма

День первый

Какие именно лабиринты пыльных дорог привели меня на узкие и запутанные улочки Эль-Рабида — я так и не смог вспомнить. После нескольких лет странствий, все многочисленные чужестранные городки слились для меня в одну вереницу. Казалось, что дороги между границами поселений сжались до нескольких шагов, и все это время я шел лишь по одному и тому же незнакомому городу, который, в надежде обмануть меня, просто менял маски одну за другой.

Однако, Эль-Рабид мне пришлось запомнить.

Как и любой другой город, лежащий на пересечении сразу нескольких торговых путей, соединяющих разные части континента, Эль-Рабид несколько раз переходил из рук в руки различных завоевателей, давно уже потерял свой национальный облик и перемешал в себе, словно в котле, множество языков, национальностей и культур. В результате, здесь европейские лавочки с антиквариатом соседствовали с ослепляющими цветовым разнообразием индийскими магазинами тканей и какими-то немыслимо дорогими бутиками, а пиццерии спорили за посетителей с французскими brasserie, чайханой и китайской уличной забегаловкой, с ее вечно скворчащими мясными остатками неизвестных животных. Шумный, яркий и одновременно тусклый, и старый, людный, но навевающий мысль о вековом одиночестве.

Впрочем, этим он совсем не был уникален — это была еще одна довольно привычная маска бесконечного города, раскинувшегося вокруг моей дороги. Я даже не заметил, когда вокруг меня оказался именно Эль-Рабид.

Бродя по старым, выцветшим на ярком южном солнце улочкам, я внезапно понял, что уже проголодался и завернул в первое же попавшееся заведение, из которого несло съестным.

Полуподвальный трактир был погружен в полумрак — узкие щели под потолком заменяли ему окна, а темное старое дерево, обильно использовавшееся при оформлении интерьера, поглощало и без того скудные солнечные лучи. В таких местах всегда хорошо напиваться, причем, в любую погоду и любое время суток. Менять место на какое-либо другое, с не менее сомнительной репутацией я не видел смысла, поэтому, постарался не замечать уже прилично набравшуюся компанию, занимавшую пару столов у дальней стены, сел поближе к двери и махнул толстяку за стойкой.

Меню заведения было скудным, но продуманным. Настоящая мужская кухня. Три вида мяса, да презрительно помещенный в конец пожелтевшей бумажки меню «дежурный гарнир». Взяв пиво и заказав таинственное «мясо быка» я погрузился было в свои размышления, как вдруг обнаружил рядом со мной огромного пузатого мужика, который с интересом смотрел на меня свысока:

— А ты кто такой? — незамысловато, как это делают только либо крайне уверенные, либо крайне глупые люди, спросил он. За его спиной тихо собиралась остальная компания, оставив свои кружки на дальних столах. Однако, в их поведении никакой агрессии по отношению ко мне я не заметил — наоборот, это было скорее любопытство. Так толпа мальчишек обычно наблюдает как их вожак задирается к кому-либо, вовсе не имея в виду наваливаться скопом и бить — скорее уж занять места поинтереснее и понаблюдать за тем цирком, что сейчас будет. Судя по выправке и мечу на поясе передо мной был не бандит, а офицер. Солдат солдата видит издалека каким-то шестым чувством.

Я взглянул на здоровяка снизу-вверх, затем отхлебнул пива и ответил:

— Никто. Просто мимо шел.

— А какого хрена ты тогда приперся в наш бар? — здоровяк подошел еще на шаг. Бармен — или кто там стоял за стойкой — старательно делал вид, что его происходящее не касается.

— А вы кто? Хозяин? Это чей бар? Я там как-то вывеску не разглядел. — Я решил скопировать манеру собеседника.

— Мы — здоровяк сплюнул на пол у моих ног — Стража. Гребанная стража этого гребанного города, и это наш гребанный бар. Тут место только для тех, кто не забыл с какого боку меч носить.

Кстати — и это удивляло — на поясе у многих из той компании действительно висели ножны, а не обычный полицейский набор, а у моего собеседника так вообще меч, судя по ножнам, был шириной минимум в ладонь.

— Ну так ты испытай меня и узнай забыл ли я в какой руке меч держать, а потом уж из бара гони, — спокойно ответил я и опять отхлебнул пива.

Неожиданно стражник захохотал — именно так, как и ожидалось — гулко, нарочито громко, словно кто-то бил половником по чугунной бочке:

— А ты парень смелый, как я погляжу. Служил где?

— Служил. Далеко отсюда, — ответил я, не отводя взгляда.

— Ну валяй тогда к нам за стол. Нехрен тут одному надираться.

Настроение здоровяка менялось как погода на островах. На первый взгляд, он казался простым, душевным и прямым человеком, а вот на второй, уже закрадывались подозрения, что за тщательно отполированной маской дуболома-стражника скрывается совсем не простой и далеко не глупый человек.

Это действительно была стража. Именно так, сохраняя какие-то древние традиции тут продолжали именовать тех, кто охранял город днем и, особенно, ночью. Теряющие национальные черты народы всегда цепляются за странные традиции, которые уже часто вообще не укладываются ни в какую логику, но продолжают действовать, ибо работали веками. По одной из них, стража не подчинялась никому. То есть формально стражей мог командовать выбранный народом специальный глава ополчения. Так как этого главу уже несколько веков никто не выбирал за ненадобностью, местные охранники закона спокойно существовали в анархии. Пост командира стражи передавался по наследству. Сейчас я разговаривал с Ам-Харисом, и отец и дед которого — и вообще все поколения предков, о которых только сохранились какие-либо записи, командовали этой самой стражей. Как ни странно, именно факт наследования делал этот неразумный механизм действительно работающим, ибо в семье командиров стражи долг перед городом всегда ставился выше личного достатка. Вопросы чести тут прививались вместе с молоком матери и вкупе с твердой рукой отца, так, что несмотря на отсутствие контроля, местные служители закона действительно старались выполнять свои обязанности честно.

Хотя, как это бывает в южных странах, честность не всегда сочетается с усердием. Если в городе совершено преступление — будьте уверены — стража будет искать преступника. Чередуя это с попойками в баре, конечно. Даже, скорее всего, найдет, ибо в небольшом городе все тайное когда-либо становится явным. Однако, такая идея как патрулировать улицы, особенно днем, в жару, отметалась местной стражей как совершенно безумная.

Это все мне удалось выяснить всего за три кружки какой-то особенно густой и бурой разновидности пива. О себе тоже пришлось, конечно, рассказать — особенно по части прошлой службы. Цель своего путешествия я так и не раскрыл, а их это не особо и интересовало.

Потом, я вместе со всей компанией плавно переместился в соседнее здание, которое и оказалось штаб-квартирой стражи — по внутреннему коридору, не выходя на улицу. Крайне удобно и продумано, чтобы жители города не наблюдали стражников в неподобающем пьяном состоянии. Сержанты и рядовые постепенно расходились по своим комнатам, кто-то занял пару столов в приемной, а я оказался в кабинете командира.

С одной стороны, кабинет не поражал размерами, но слегка шокировал убранством. Казалось, что под тяжестью железа стены комнаты давно должны были выгнуться. Тут было все железо, так или иначе относящееся к военным действиям, тщательно собираемое в течение нескольких веков предшественниками нынешнего командира. Шлемы, какие-то ордена, блестящие нагрудники, пики, алебарды, латные рукавицы — и все это, казалось, размещалось без всякой логики. А уж мечей-то тут было столько, что их ровный ряд опоясывал комнату словно фартуком.

Я заинтересованно подошел к стене и потрогал мечи. Ам-Харис, восседавший в глубоком кожаном кресле с рюмкой коньяка, и что-то рассказывавший мне о своем деде, увидев это, неожиданно легко подскочил ко мне, и, хлопнув по спине, воскликнул:

— Точно, дорогой. Тебе же меч нужен. В этом городе все делятся на три части. Обыватели, и настоящие мужчины — те, кто носит меч.

— А третьи кто? Ты сказал три части.

— Третья часть — это Дана. Моя троюродная сестра. Ей меч не положен, потому как на настоящего мужика она никак не похожа, хотя могла бы по части мужественности дать фору тут многим, носящим брюки. Так что давай, выбирай, не стесняйся. Это не коллекция.

Я пожал плечами и вытащил один из мечей. Слишком легкий и короткий — это я сразу понял, как только взял его в руку. Следующий был наоборот — слишком тяжел. Еще один я, решив испытать, чуть согнул и, к удивлению, отпустив сталь, наблюдал теперь кривой меч. Ам-Харис пожал плечами:

— Я и не обещал тебе королевскую сокровищницу. Тут простые мечи, причем всякого дерьма тоже хватает. За двести лет чего только не понатащили. Выкинь эту железяку вон туда, в корзину.

В общем, несмотря на изобилие, меч я себе так и не подобрал. Командир был хмур, но мой выбор понимал — мне действительно ни один в руку не лег.

— Завтра пойдем тут к одному купцу. У него могут быть стоящие вещи.

— А у тебя-то откуда меч? У него покупал?

— Нет, дорогой. Этот меч по наследству передается. Можно сказать, это символ командира стражи.

Тут Ам-Харис вытащил из своих широких ножен кусок черного пламени. Именно так мне показалось в начале, ибо меч был не прямым куском железа, а представлял из себя нечто острое и ветвящееся, как языки пламени, со множеством небольших глянцево-черных лезвий. Смотрелось это, весьма гармонично, как произведение искусства. Как этим можно драться я не представлял.

— Келюмет Альхара. Слово закона. Или Слово Истины. Так его зовут. Откуда он взялся — легенд не сосчитать. Но каждый отец у нас, передавая сыну, говорит: «Храни его пока не пригодится». Традиция такая. Пользоваться им — никто уже много поколений не думал. Для всяких случаев у меня вот это, — откуда-то из-за спины вынырнула и оказалась в его руке узкая короткая изогнутая сабля, — а меч этот … я не знаю, но от него какое-то особенное чувство исходит. Как будто ты перед ним отвечаешь за то как делаешь свою работу. Словно из него на тебя все души твоих предков-стражников смотрят — как ты тут закон защищаешь.

Он замолчал, а я не стал нарушать повисшую тишину. Затем командир вздохнул, и вернулся к креслу за бокалом коньяка…

Покинул я резиденцию стражи уже ближе к вечеру, вооруженный адресом приличной квартиры, которую сдает старая вдова («Да брось ты эти гостиницы — оберут как липку, а потом всю ночь с клопами воюешь. Селись лучше у приличных людей» — напутствовал Ам Харис) и твердо пообещав завтра вернуться к полудню, чтобы вместе позавтракать.

То ли легкий алкогольный дурман, то ли неожиданное приятное знакомство были тому виной, но шел я легко, радостно щурясь на садящееся солнце, и с удовольствием посматривая по сторонам. Возможно, именно поэтому я заметил то, что словно игла в сердце заставило понять — Эль-Рабид я не забуду никогда. Я заметил сверкнувшие в золотых закатных лучах нити.

Нити тянулись откуда-то сверху, пропадая в вышине, к рукам, голове и ногам мужчины, который бодро шел мне навстречу по другой стороне улицы. Я остановился, не поверив глазам, ибо нити были столь тонки и прозрачны, что еле угадывались в воздухе. Пропустив прохожего мимо себя, я пошел следом. Нити скорее были похожи на натянутую прозрачную леску. Теперь я различал их чуть лучше, но все равно на высоте выше трех метров они уже совершенно растворялись на фоне голубого неба. Нити были хорошо натянуты и сопровождали мужчину совершенно не провисая, когда он, например, поднимал ногу для очередного шага. Некоторое время я шел за ним, пытаясь понять суть явления, затем догнав, извинился за беспокойство и максимально вежливо спросил его про эти нити. Мужчина осмотрел свой костюм:

— Какие нитки ко мне прилипли? Где?

— Ну вот, у вас из рукавов вверх идут…

Прохожий посмотрел на меня как на сумасшедшего. Боком отошел от меня и, оглядываясь, быстрым шагом пошел прочь. Я тоже оглянулся, надеясь спросить еще кого-нибудь про этого человека, как вдруг увидел прогуливающуюся парочку. У девушки вверх уходили точно такие же нити, а молодой человек с особенно восторженно-романтическим выражением лица, какое часто бывает у впервые влюбленных юношей, таких нитей не имел, но и на эти лески, уходящие вверх от его девушки, внимания не обращал.

Я пробежал чуть дальше, на торговую площадь со множеством бутиков, где всегда было многолюдно, и остановился, потрясенный сверканием закатного неба. Практически каждый на площади перемещался вместе с пятью уходящими вверх лесками. Лес нитей. Уходящих в чистое голубое небо.

Я подошел к одному из гуляющих по площади, и, стараясь сделать это незаметно, дернул одну из ниток, идущих к его руке. Рука взметнулась в тот же момент, поймав меня за запястье, а мужчина возмущенно спросил, чего это я размахался у его головы. Впрочем, он тут же брезгливо выпустил мою руку, боясь испачкаться в крови, и удалился, периодически оглядываясь и что-то возмущенно бормоча под нос, а я с удивлением смотрел на свои глубоко порезанные пальцы и на струящуюся по ладони кровь.

К дому вдовы я подошел только через пару часов, когда уже совсем начало темнеть. Все это время я бродил по городу, пытаясь понять, что же я такое вижу, или, хотя бы немного систематизировать это странное явление. Пока я знал только то, что таинственные нити имеет примерно большая часть горожан. Скорее, даже две трети, или три четверти. У маленьких детей их практически нет (хотя детей в этот час в городе я встретил не много), но, с другой стороны, я видел и семилетнего мальчугана с этими лесками, и девочек-подростков, которые были абсолютно нормальными. Удивительно, но старухи, которых я встречал, также были свободны от этих нитей. На центральных площадях города этих подвязанных людей было куда больше, чем на окраинах.

Попадались, кстати, и не до конца привязанные — видел таких всего пару раз. Идет один — голова на вверх уходящей леске, а нити на руках — короткие и болтаются свободно. Словно не доросли еще.

С точки зрения поведения, я чувствовал какое-то отличие обладателей нитей от обычных людей, но никак не мог сформулировать это ощущение. Они отличались — факт. А вот чем именно — вербализировать и даже осознать я пока не мог.

Я так наловчился видеть эти нити, что различал их все лучше и лучше. Теперь я видел их даже с большого расстояния. Казалось, что это словно какой-то необычный навык, которым я овладевал все лучше и лучше.

Вдова оказалась вполне милой старушкой неопределенной национальности — не то испанка, не то француженка из южных провинций, а, возможно, ее предки говорили на фарси куда лучше, чем на европейских языках.

Меня сопроводили в мою комнату в мансарде — действительно очень чистую, опрятную и более чем подходящую такому нетребовательному путешественнику как я.

От ужина я вежливо отказался — обильный обед до сих пор давал ощущение сытости — а вот от крепкого чая с кексом уклоняться не стал. Сидя на небольшой кухне, помешивая густой чай с молоком и пряностями, я попытался расспросить мою квартирную хозяйку про то, что наблюдал сегодня в городе. Я намекнул, что мне показалось, что как будто некоторые люди ведут себя странно. Словно скованны чем-то или ими управляет какая-то странная сила, заставляя их совершать действия им не свойственные. Про нити я упоминать не стал, многократно уже убедившись, что сами горожане этого эффекта никак не наблюдают и даже не подозревают о его существовании.

Старушка хмыкнула:

— А то… — замолчала на минуту, смотря в окно и отхлебывая чай, а потом вдруг продолжила — Не тот народ нынче пошел. Совсем не тот. И дело не в брюзжащей старухе, уж поверь мне, милок. Да, сахар был слаще, солнце ярче, а вино грело душу сильнее, но не в это дело. Люди изменились…

Она опять замолчала, помешивая чай.

— Раньше люди были чище и сложнее. Каждый жил ради чего-то. У кого-то цель была попроще — семью накормить, у кого-то посложнее, но кроме этого у каждого была мечта. Вот накормил ты семью, а дальше что? Каждый знал. Каждый хотел чего–то большего, чем могла дать жизнь — и ради этого стремился изменить этот мир. А теперь что? О чем мечтают? О новых, более дорогих тряпках. О новом телевизоре, чтоб в пол стены. А как купит его — что дальше? Начнет мечтать о телевизоре во всю стену? Не вещи ради людей, чтобы люди творили высокое и доставали звезды с небес, а люди ради вещей. О звездах никто и не думает уже. Все смотрят на соседа, и следят, чтобы не отстать от него.

Вон — иной раз на рынок меньше сходят за жратвой, зато новую цацку в уши купят.

А книги? Я из окна иногда смотрю на женщину в доме напротив. Хорошая хозяйка. Все у нее наглажено, вычищено. Муж на работу уходит как с картинки журнала. Весь день что-то делает, гостей иногда приглашает, готовит для них что-то эдакое… Но я никогда не видела у нее в руках книги. Тьфу. Разве это жизнь?

Мы помолчали. Я думал, что старушка уже не хочет дальше эту тему продолжать, как она вдруг сказала:

— А все из-за нее. Как она в городе появилась, так постепенно во всех как плесень и проросла, с ее магазинами.

— Кто она? — удивился я.

— Ведьма, — буркнула вдова. Затем пояснила, — приехала какая-то дочь местного богача. Как он помер, так и приехала. В наследство вступать. А уезжать не захотела. Начала его деньги транжирить — так сначала все подумали. Обещала втридорога всем, кто свою лавку ей в управление передаст. Спохватились только когда она уже все скупила, да поздно уже было. Правителя нашего она первого ошейник свой посадила. Уж не знаю, чем пригрозила, да только он теперь ручной-ручной. Ну и дальше развернулась. И в телевизоре все скупила. Уж не знаю, как — я эти ящики не смотрю, но, как к соседям не приду — там в экране она. Реклама, передачи о том, как покупать, разговоры о том, где покупать.

Так постепенно народ и изменился. Заглянешь соседу в глаза, а у него там не душа сверкает, а мечта о новом диване виднеется, а за ней — пустота. Сами они не замечают и не понимают даже. Это я пожила и светлых людей повидала. Таких, что не только сам душой горит, но и других освещает, в путь за собой зовет, да тьму разгоняет. И темных знала. Таких, что смотреть страшно. А теперь нет ни светлых ни темных. Пустота и плесень серая у людей внутри.

— А как звать то эту вашу ведьму?

— Не помню я, милок. Никогда не старалась имя ее запомнить. Ведьма она и есть ведьма.

Старушка пожевала небольшой кусок кекса. Потом искоса взглянула на меня.

— Вот ты не такой. Какой — еще не поняла, но не такой как они. Потому и пустила. Может хоть какой толк будет.

На этих словах она поднялась, брякнула чашку в раковину и удалилась к себе в комнату.

Я тоже поднялся из-за стола, и подошел к окну. В отличие от окна мансарды, где мне предстояло ночевать, окно кухни выходило на узкую улочку — так, что до другого дома можно было легко допрыгнуть, если бы вдруг возникло бы такое желание. Пара окон еще светилась. Что было в одном мне не было видно — оно было несколько в стороне и на этаж выше, а вот окно этажом ниже, практически ровно напротив, было мне хорошо видно. Сразу бросался в глаза большой экран телевизора, возле которого сидела парочка. Нити от рук и головы женщины были хорошо различимы даже отсюда, а вот мужчина… Не отрывая взгляд от экрана, он совершал — явно неосознанно — какие-то странные действия руками. Так неуверенный в ответе ученик, стоя у доски, неосознанно мнет полы школьного пиджака, срочно пытаясь вспомнить невыученные строки. Мужчина же тщательно вытаскивал у себя из руки прозрачную блестящую нить, делая ее все длиннее и длиннее.

День второй

Проснулся я поздно. Ночь была душной и мучительной — не знаю были ли тому виной вчерашние впечатления, или сказывался выпитый алкоголь. Солнце уже жарило вовсю, ползя по кровати, чтобы подобраться к моему лицу. Судя по всему, было часов одиннадцать.

Хозяйка чем-то шуршала у себя в комнате. Когда я начал скрипеть лестницей, спускаясь вниз — через открытую дверь поинтересовалась буду ли я завтракать. Я вежливо отказался, сославшись на то, что уже договорился о завтраке в городе со знакомым. Из комнаты она так и не вышла, а я, кое как умывшись, вышел в дневное пекло Эль –Рабида.

Ам-Харис ждал меня в том самом баре, где мы встретились вчера. К этому времени он уже был не очень трезв. Я вообще не знал, бывал ли он когда-либо в состоянии абсолютной трезвости. Моей фантазии не хватало, чтобы представить его в этом качестве.

Первым делом, я посмотрел в воздух над ним. К моему облегчению — нитей у него не было.

Слово за слово, поедая яичницу с беконом, в которой свиная часть однозначно одержала победу над куриной, я пересказал вчерашний разговор с хозяйкой, а затем, еще более откровенно — свои наблюдения. Почему-то, я не хотел врать и скрывать что-то от этого человека. Если он сочтет меня сумасшедшим — его право.

Ам-Харис отреагировал странно. Во-первых, он перестал пить, едва я заикнулся о нитях, и внимательно меня разглядывал, словно впервые увидел, а когда я закончил рассказ, спросил, вдруг, абсолютно невпопад:

— Ты знаешь, сколько туристов или вообще новых людей приехало в наш город за последнее время?

— Нет, конечно. Ну может несколько тысяч… город то хоть уже и не лежит на путях караванов, но все равно — торговый.

— Ни-ко-го, — По слогам и четко ответил командир стражи, — Ты первый. На моей памяти первый.

— Погоди, не может быть. Товары то как-то доставляются же.

— За городом, у старой крепостной стены оптовая база. Товар привозят туда, а оттуда уже наши растаскивают по магазинам. В город не заходит никто. Насколько я знаю, из города никто не уезжает.

Я был поражен:

— Но почему?

— Откуда я, мать твою, знаю? — раздраженно пробурчал командир стражи, — думаешь я это каждому рассказываю? По-моему, это только мне и видно. Работа такая — смотреть за людьми. Скажи кому, что из города никто не уезжал, и никто не приезжал уже лет сто — так никто не поверит. Каждый вспомнит знакомого друга своего двоюродного брата, который уехал учиться в университет в Лондон, или, наоборот, вернулся из Европы. Я пытался найти хоть одного. Никого.

Вот ты, человек, который пришел со стороны — сразу увидел, что в городе с людьми что-то не так. Уж не знаю, как ты себе это вообразил — лесками там или еще как — это твоя голова поработала, но самое главное — чувства то не лгут. Я, живя тут, ощущаю, что дело нечисто, но никак не могу понять, что именно происходит. Чтобы увидеть темноту, надо зажечь свечу и посветить, желательно, откуда-то со стороны. Вот ты и есть такая свеча. Взгляд со стороны.

И внезапно Ам-Харис сменил тему:

— Кстати, я бы на твоем месте поостерегся бы. И меч бы все-таки нацепил.

Я поперхнулся кофе:

— Почему?

— Ты думаешь, тебя не заметили? Один я тут наблюдательный? Тот, кто людьми тут как марионетками вертит — он то тебя тоже увидел. Ты первый чужак, кто в его город зашел. Или в ее — я уж не знаю.

— Ну я как-то внимания к своей персоне не заметил пока.

— Это пока. Приглядываются, принюхиваются, ищут, как бы к тебе подгрести. Вечно так продолжаться не будет. А ты не того теста человек, из которого можно лепить что хочешь. У тебя стержень есть. Это я сразу заметил, как только ты рот вчера открыл. Если из тебя попробовать куклу вылепить, как из местных, так либо руки поранишь, либо тебя сломаешь.

— А ты сам то? Хочешь сказать, что у тебя–то стержня нет? Из тебя типа лепить можно?

— Я — другое дело. Я не вмешиваюсь. Смотрю что происходит, многое вижу, но не вмешиваюсь. И они знают, что я не вмешаюсь. Паритет. Они не лезут ко мне, я не лезу к ним. Я охраняю границу, через которую этой силе переходить нельзя, хотя она и не пытается. У нее и без нарушения закона куча способов своих целей достигать. А тебе парень, я советую держать ухо востро. Или вот что — давай к нам, в стражу. Сделаю своим замом. Это тебя точно защитит.

Ам-Харис вытащил свой странный меч и положил на стол.

— Всего-то и надо — коснуться меча, да старую клятву произнести. Раньше люди умом не очень богаты были, так что в клятве всего десять слов. Чтобы любой дуболом повторить мог. Там и учить-то нечего…

Он еще что-то говорил, а я пораженный, смотрел на меч. Когда он клал его на столешницу, какая-то игра света, какой-то блик на этой черной глянцевой поверхности показался мне странным. Я напряг зрение, и заметил еле видную темную блестящую ленту, исходящую от меча. Потом еще одну и еще…. Они проявлялись, словно изображение на белой фотобумаге, погруженной в проявитель. Чем больше я смотрел на них, тем отчетливее они становились. Я проследил за той струящейся, извивающейся лентой, что соединяла меч с грудью Ам-Хариса. Остальные ленты, с одной стороны совсем не похожие на натянутые прозрачные лески у марионеток-обывателей, но также теперь явно осязаемые уходили от меча сквозь стену в сторону помещений стражи. Я был уверен, что, пересчитав их, узнаю сколько именно человек в подчинении у Ам-Хариса. Точнее — сколько из них принимало присягу на этом мече.

Я поднял руку, и командир стражи замолчал.

Посмотрев ему в глаза, я медленно отрицательно помотал головой. Ам-Харис грустно опустил голову и помолчал несколько секунд.

— Ну ладно. Как знаешь. Если что случиться, знаешь, где меня искать. Чем смогу — всегда помогу, — он грузно поднялся из-за стола, с шелестом убрал меч в ножны и пошел к двери к внутреннему переходу в здание стражи. В какой-то момент, мне показалось, что на самом деле он не расстроен, так как ожидал именно такого моего ответа. Не хотел его, но ожидал.

После случая с мечом я однозначно улучшил свое необычное восприятие мира, так как начал различать теперь разные оттенки нитей. Помимо толстых и грубых лесок марионеток, как я их теперь называл, я видел еще радужные эфемерные струи между влюбленными, черные ленты, тянущиеся от стражей, светлые и воздушные волоски между родителями и детьми. Почти все были связаны с кем-то или чем-то, однако именно лески марионеток отличались особой неестественной грубой толщиной и примитивностью.

Разглядывая прохожих в районе здания стражей я вдруг чуть нос к носу не столкнулся с крылатой девушкой. Высокая, темноволосая и смуглая, с большими зелеными глазами хищной кошки, и с такими же кошачьими движениями, она создавала ощущение взрыва. Стремительность с какой она слетела со ступенек управления стражи, ее яркая внешность и феерический блеск крыльев за спиной, запах сандала, который витал вокруг нее и та непосредственность, с которой она перешла от удивления к вопросам: «О, ты и есть тот самый турист, о котором братец второй день говорит», — ошеломили меня настолько, что я секунд пять стоял и собирался с мыслями, чтобы вывить из себя хоть какой-то более-менее логически связанный ответ. За это время я заметил, что то, что я вначале принял за крылья, на самом деле являлось радужными обрывками тысяч нитей, которые шлейфом трепетали на ветру за ее спиной.

— А вы, наверное, Дана? Ваш брат рассказывал вчера про вас, — наконец собрался я с мыслями.

— Представляю, что он рассказал, — фыркнула она, смешно сморщив нос.

— Да что вы. Только хорошее…

— Как и мой брат, врете вы не очень, — рассмеялась она, и, внезапно взяв меня под руку, повела вниз по улице, — пойдемте я покажу вам наш город таким, каким вы его еще не видели.

Действительно, за это день я увидел город другими глазами. Отчасти виной этому были мои новоприобретенные необычные способности, но и Дана смогла раскрыть передо мной душу этого города. Мы не просто ходили по площадям и рассматривали старые и мертвые памятники, фонтаны и строения. Мы непрерывно общались с людьми. Со старыми лавочниками, привязанными не только лесками к небу, но и странным подобием серого хвостика к кассе своего магазина, с какими-то артистами, которые узнавали мою спутнику на улице и подходили поприветствовать, с просто прохожими. Мы лихо прогарцевали по какому-то светскому приему, где я был представлен главе города (толстый господин с толстенными канатами вместо лесок, также уходящими ввысь), и еще куче каких-то знатных персон. Затем мы заскочили в какой-то бар, еще более сомнительного вида, чем заведение стражников. Там я увидел еще один вид связей — подергивающегося и разрываемого толчками кучи нитей наркомана. Его дергали лески сверху, гнилого вида нити в сторону бара, а торчащие из тела в хаотичном виде какие-то коричневые отростки вообще не ясно что хотели от него. В результате — подёргивающаяся походка, судорожные взмахи руками, бегающий и резкий взгляд.

Этот день пролетел сумбурно, но запомнился надолго. Я расстался с Даной там же, где ее встретил, — у здания стражи. Она хотела зайти к Ам-Харису зачем-то, а я обессиленный поплелся домой.

Как я разделся и заснул я уже не помнил.

Снилась мне темная, но молодая и прекрасная ведьма, которая катила по городу в черном кабриолете. Все лески сходились в ее руках, и она дергала за эти нити, наслаждаясь данной ей властью, и оглушительно хохотала. Потом ее взгляд уперся в меня, и я проснулся, вздрогнув от непонятного мне чувства.

День третий

С утра я решил было опять зайти к командиру стражи, чтобы развеять его опасения на предмет мнимой опасности, грозящей мне. Судя по вчерашней прогулке, я вполне вписался в этот город. Вдруг, по дороге, я ощутил, что город сегодня изменился. Если люди с естественными привязанностями реагировали на мое появление вполне обычно, то марионетки смотрели косо, старались перейти на другую сторону улицы, а некоторые даже заговорщицки шептались, неодобрительно поглядывая в мою сторону. Создавалось ощущение, что весь город знает обо мне нечто такое, чего я сам пока о себе еще не узнал. Чтобы понять, что же происходит, я решил сделать крюк, и пройти через наиболее многолюдную площадь, с кучей дорогих бутиков, чтобы посмотреть на реакцию не одиноких прохожих, а большой группы людей.

На площади я ощутил враждебность уже на более высоком уровне. Она не проявлялась физически — никто не толкал меня и даже не делал агрессивных жестов — наоборот, марионетки избегали меня словно больного проказой. За одну ночь я вдруг стал персоной нон грата в этом странном городе. Даже обычные люди, не обремененные лесками, видя такое поведение толпы невольно начинали его копировать.

Но, как я понял позже, когда наткнулся на объявление об «общественном суде над аморальными особами», такая ненависть коснулась не меня одного. Если чужака марионетки старались избегать, то над своей, местной, собирались отыграться на полную катушку.

Под объявлением о суде была размещена фотография Даны, лихо опрокидывающей стопку в баре, и обнимающей меня второй рукой.

Этот город казался мне вовсе не таким пуританским, чтобы за подобную прогулку одинокой женщины с незнакомым мужчиной следовала бы подобная резкая реакцию. Дело было в чем-то другом. И тут я вспомнил еще раз предостережение Ам-Хариса. Не имея инструментов ударить по мне, город нанес удар по Дане. Просто потому, что страж был недоступен, а после него Дана — наиболее близкий здесь для меня человек. Она просто подвернулась под руку. Я буду следующим, а сейчас пока эти таинственные враждебные силы устроили тренировку.

Я побежал к зданию стражи…

— Что я могу сделать? — с одной стороны яростно, но с другой стороны как-то обреченно развел руками командир стражи, — Закон не нарушен. Общество имеет право выносить порицание тем, кто вызывает раздражение горожан. Максимум, что они могут сделать — это вынести публичный выговор, или изгнать из города. Второе — вряд ли.

Поверь — я очень хочу ей помочь, но я не знаю, как. Разогнать городское собрание? Потому что оно не одобряет поведение моей родственницы? Какой я после этого страж?

— И ты будешь просто смотреть?

Черная лента из груди страда пульсировала как никогда. Черный меч не допустит, сожрет всю его ярость и горечь во имя чести стражи.

— Дай мне твой меч. Я верну. Дай мне его на время — до вечера. Это же лишь символ. Поверь, я никого убивать не собираюсь, — я не верил в успех своей просьбы, но это единственное, что я мог сделать.

Ам-Харис поменялся в лице:

— После вчерашней беседы с тобой, — неожиданно спокойным и ровным голосом начал он, — я пошел рыться в старых записях предков. Не знаю, что меня дернуло. Возможно, я частично забыл слова клятвы, которую дает человек, когда принимает меч. Оказалось, что мы действительно произносим не все слова, и лет двести назад клятва была немного длиннее… — страж медленно вытянул свой черный меч из ножен, — и помимо обязательства хранить меч, там было еще уточнение для кого именно. «Когда придет тот, кто увидит нити норн, связывающих наши судьбы.» Я не знаю откуда это взялось, но про нити рассказал мне вчера именно ты. Черт возьми — я не решился бы просто так отдать тебе этот меч… но ты попросил сам. Значит все сходится. Бери, — и Ам-Харис протянул мне меч, рукоятью вперед.

— Я обещал вернуть, и я верну, — схватив меч, я побежал на улицу.

Я шел по узким улочкам, сжимая в руке застывшее черное пламя, языки которого достигали сердца каждого стражника города. Я знал, что стоит лишь позвать их — они не смогут воспротивится, но мне казалось, что я и меч справимся и так. Меч истины и … кто? Почему он должен служить мне? Чем я доказал это право? Я чувствовал, что доверие этой странной силы, что таилась в мече надо еще заслужить.

В это время слова родились сами, и я стал произносить клятву, которую до этого никогда не звучала на улице Эль-Рабида.

— Если нет правды в моих словах, в моих руках и поступках, пусть руки мои не смогут держать этот меч.

— Если в помыслах моих есть хоть капля корысти, пусть меч в моих руках будет беспомощен, словно кусок железа.

— Если нет любви в моем сердце, пусть этот меч поразит меня самого.

Нет, я не собирался драться с целой толпой. Хрупкий меч не мог разрубить человеческую плоть, не сломавшись. Клинок из застывшего черного пламени яростной правды предназначался совсем для другого. Такой клинок лучше всего режет нити. После произнесения клятвы меч словно зазвенел от ожидания, и я взмахивал им над головой мимо проходящих людей. Я видел, как со звоном лопаются и исчезают их лески, а люди, вздрогнув, останавливаются и, подняв голову неожиданно улыбаются яркому утреннему солнцу.

И я вошел на главную площадь города, на которой просто рябило от сверкающих, уходящих куда-то ввысь ниток марионеток. Где-то там, на помосте посреди толпы двое здоровых мужчин держали за руки Дану.

Я оглядел прохожих, разделяя все нити на те неестественные, навязанные извне, что необходимо обрезать и те, что лучше не трогать, как вдруг заметил одну крайне толстую даже не нить — целую веревку, которая вилась под ногами прохожих, уходя куда-то по главной улице прочь. Я проследил за ней, удивляясь как не замечал ее ранее, обернулся, ибо она заходила куда-то за спину… обернулся еще раз… затем поднял меч и взглянул в его отражение. Толстая веревка, приковывавшая к дороге, заходила ко мне за спину и исчезала где-то в моей груди…

Выходит, что кто-то, даже возможно, что я сам, накрепко привязал меня к бесконечной дороге. И могу ли я судить этих марионеток свысока, когда ничем не отличаюсь от них. Как только дорога на другой стороне веревки потянет меня, я брошу всех этих людей, которых сейчас намеревался освободить, брошу, несмотря на ответственность, которую, очевидно, беру на себя в тот момент, когда обрубаю их нити. Оставлю их каким-нибудь новым хозяевам, которые начнут повязывать им новые лески, как только я покину город.

Размахнувшись, я со всей силы рубанул по бегущей вдаль от меня веревке.

Толпа вдали зашумела.

Обернувшись, я увидел идущую ко мне ведьму.

***

— Спасибо, что построила этот город. Ты ждала меня все это время, все время, пока я скитался по ненужным мне дорогам, вообразив, что моя цель где-то там, за горизонтом?

— Я знала, что мимо него ты не пройдешь. Ты же должен был заметить неполноценность этих людей… со своим обостренным чувством справедливости-то. Я надеялась, что, начав копаться в них, стремясь излечить это общество ты все-таки заметишь и то, что сам не сильно от них отличаешься.

— Выходит я все это время боролся с ветряными мельницами?

— Не все время. Вначале, ты действительно совершал подвиги, защищая меня и свой дом, но, когда врагов вокруг не осталось — ты, вместо того, чтобы вернуться в дом, который защищал, помчался искать новых. Сначала я ждала. Потом попыталась идти следом, но тебя было не догнать. Поэтому я начала создавать этот город-мираж. Я знала, что рано или поздно ты бы пришел сюда, но промчался бы мимо, опять не заметив свой дом, поэтому мираж должен был поймать тебя. Тебе показалось, что тут есть место для подвига, и ты остановился и огляделся. И, наконец, заметил меня. Вместо того, чтобы идти вперед, освещая путь другим, иногда есть смысл погасить фонарь, и оглядеться. Возможно, что тьма вокруг — это не вовсе и не тьма, а множество других путей, которые ты не видишь, ослепленный придуманной целью, а стоишь ты при этом у стены своего дома, мимо которого чуть было не пробежал.

— Теперь я вернулся. Спасибо тебе, любимая.